Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » Wake me up when December ends


Wake me up when December ends

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

- дата:
12 декабря 2000 года;
- место:
Госпиталь Святого Мунго;
- участники:
Драко Малфой, Лаванда Браун, один колдомедик и половина пациентки;
- внешний вид:
Форма госпиталя для персонала, форма госпиталя для пациентов - все по форме;
- краткое описание:
Покажи им чудо – они не верят. Сотвори знамение – не поймут.  Помоги мне выйти на правый берег, мне самой никак не доплыть к нему. Я веду слепых, исцеляю слабых, не имеющих имени и лица. Я хорошей дочерью быть могла бы, только вот никак не найду отца. Мне не то чтобы страшно – темно и пусто, говори со мной, если осталась речь. Мой талант выживать возведен в искусство, я умею от смерти других  беречь, я умею видеть, что будет дальше, быть  подстрочником, золотом ткать слова…  Сумасшедший мир оказался нашим, и от этого кружится голова.  Вот звезда - дороже любых империй,  упадет – поймай ее на лету.

Помоги мне выйти на правый берег. А к вершине я тебя проведу.

Кот Басё

Два года взаперти - это много или мало? Могут ли два года исцелить покалеченное тело, излечить расковырянную душу? Можно ли надеяться на время тогда, когда даже сама надежда бессильна. Никто никогда не выигрывает в одиночку, даже битвы с самим собой требуют внушительных союзников. И невольно задумаешься о судьбе и провидении, когда даже в четырех больничных стенах находится кто-то, готовый тебе помочь. Но оно тебе надо - задумываться? Может, это и не помощь вовсе.

- примечания:
в пределах и за пределами фантазии. А вообще, видите ту сову наверху рядом со значком 18 плюс? Стоит внять ее назидательному взгляду. Здравница Святого Мунго предупреждает.

Отредактировано Lavender Brown (31.01.2015 07:23:15)

+2

2

Веселая форма невеселой ликантропии

Пусть оборотни и считаются существами довольно изученными, все-таки многое о них еще остается неизвестно; обычно принято считать, что укус оборотня опасен только при полной луне и в животной его форме, и Биллу Уизли, например, удалось избежать наихудших последствий, но, как оказалось, укус и царапины больше человека, чем оборотня, тоже могут заразить ликантропией. Вероятно, как раз из-за того, что Сивый, атаковавший Лаванду, был в человеческой форме ликантропия Лаванды выражается очень странно. Были известны случаи, когда после укуса оборотня в неполную луну у людей появлялась любовь к сырому мясу или другие животные привычки, но у Лаванды все заметно хуже. На нее не действует фаза луны, точнее, у нее нет неконтролируемого желания обратиться в полнолуние – оно есть у нее во все остальное время, постоянно. Теперь контролируемое, благодаря тому, что Аконитовое зелье (формула этого зелья была тщательно изучена и сильно трансформирована под ее случай) действует на нее в разы лучше, чем на полноценных оборотней в полнолуние, но все же часть ее звериной натуры теперь всегда с ней, следует тенью и мрачным шепотом. Лаванде приходится пить зелье почти каждый день. А теряя контроль и обращаясь, Лаванда не может стать волком полностью – неполноценная во всех смыслах. Она порядком съезжает с катушек, отращивает огромные когти и клыки, ведет себя как последняя псина, но краем сознания все-таки удерживается на грани. Путями долгих тренировок, советов старших, правильного зелья и ущербного оборотничества, спустя три года Лаванда все-таки может в моменты помутнения хоть чуть-чуть себя сдерживать, но это стоит многих усилий.

Sing me a song of a lass that is gone
Say, could that lass be I?
Merry of soul she sailed on a day
Over the sea to Skye

Billow and breeze, islands and seas
Mountains of rain and sun
All that was good, all that was fair
All that was me is gone

…а потом была устрашающая гримаса жажды убийства, неутолимой похоти, желания насыщения. Ржавые, заточенные когти Сивого распороли кожу над ребрами, словно он задумал слепить еще одного человека – четыре косых шрама пересекают ее правый бок до самого пупка, тогда никто не задумывался над тем, чтобы сразу их удалить, а потом стало поздно для осторожных корректирующих чар. Она недолго отбивалась от оборотня: он не был первым ее противником в той битве, к моменту встречи с ним она чувствовала себя полностью вымотанной. Помнит, как перестала соображать, как не хотела сдаваться и как появились Гермиона и профессор Трелони. И больше ничего: ни боли, ни дымящихся камней Хогвартса, ни окончания битвы, ни обеспокоенных лиц друзей, ни транспортировки в госпиталь из родного больничного крыла – дальше только белые стены и чужих людей в кипенных до судороги в скулах халатах.

…а потом случились долгие исследования, научные изыскания, вереница сухих лиц в очках с роговой оправой, которые Лаванда одевала каждому из них хотя бы мысленно, бесконечные расспросы о самочувствии, новаторские зелья, несколько патентов и решительно никаких полезных действий. Она думала, они действительно заинтересуются, думала, захотят выпросить у министров разрешение на что-то негуманное, что-то на грани с беззаконием, но какое уж там беззаконие теперь – после победы только справедливость. Она была готова предложить им свое добровольное содействие: пусть копаются в ней без усыпляющего, пусть поят ее тем, что сократит ее жизнь за четверть, на треть, на половину – пусть только делают что-нибудь. Что-нибудь кроме своих бесконечных записок, обсуждений, научных работ об исследовании ликантропии.
Ей казалось, шрамы у нее на боку сочатся гноем и с каждым днем врастают все глубже, ей казалось, она сходит с ума потому лишь, что чувствует все это; она проклинала всех тех, кому досталась луна раз в месяц, проклинала тех, кто вопреки своим обязанностям не мог помочь ей держаться в рамках человечности, и тех еще, кто никак не мог разобраться, что с ней. Она сказала им, что с ней – она больна. И никто не отреагировал, как будто она озвучила что-то очевидное. Вероятно, для кипенных болезнь и была чем-то очевидным, но с такой очевидностью Лаванда мириться была не намерена.

…а потом текли почти полтора года в полумертвых стенах английского госпиталя с его умеренной кормежкой и весьма сносным, если к нему привыкнуть, персоналом. Снова никто ничего не делал, все словно ждали чуда, знака свыше. Она перестала видеть сны, потому что практически не спала. В первый раз в жизни пожалела, что нельзя обратиться к Снейпу – единственному из знакомых зельеваров. Остальные незнакомые как будто вымерли, во всяком случае, Лаванде не попался ни один, кто бы мог объяснить хотя бы то, почему Аконитовое зелье ей не помогает.
Было много визитов, семейных, дружеских, романтических, но не таких, как прежде. Сперва буквально припаянная к кровати, затем вынужденная общаться со всеми хоть и через тонкую, прозрачную и магическую, но все еще стену, она совсем не могла вспомнить, как было прежде.
И все же в отличие от всех этих теоретиков и бумагомарателей она никогда не опускала рук, не думала сдаваться. Звериная натура работала вопреки себе самой: волчье упрямство делало все, чтобы погубить волка. Горделивый, за семь лет забившийся в сердце и поселившийся в печенках лев не желал пускать на свою территорию кого-то другого – ее гриффиндорское упрямство удвоилось, утроилось, ее желание жить поражало своей силой. Она сама, может, посерела, выцвела местами, подрастеряла свой прежний бескомпромиссный шарм и большую часть суток проводила в болезненной агонии где-то на границах разума и инстинкта, но ритм жизни ее не оставил – он просто сменился, и теперь пульсировал по венам в такт ее безрассудным, диким желаниям.
Где-то на исходе первого года она положила на прикроватную тумбочку карты и поставила шар; где-то в начале второго – ей приснился сон, и она вспомнила, как это – прежде. Но обоняние все равно притупляло остальные четыре, и почувствовать до конца Лаванда не могла.

…а потом объявился этот во всех отношения неспелый гений: юный, с вечно кислой миной на лице, с ледышками вместо глаз и родниковой водицей вместо крови, чуть мене блеклый, чем она, с кучей внутренних проблем и амбициями Наполеона, он был первым, кто взял и сделал. От него она ничего подобного не ожидала, но была феерически рада, что его репутация садиста – каждый слизеринец на красном факультете слыл садистом, независимо от того, с кем общался и на какой стороне был – оправдала себя в полной мере. Лаванда никогда не думала, что однажды заявит почтенным колдомедикам: «Вам не хватает его жестокости». Она никогда не думала так же, что ей будет не хватать жесткости однажды. А он, на самом деле, не имел с ней никаких личных счетов – просто брал и делал свою работу. И к третий неделе их общения Лаванда поняла, что он в ней чертовски хорош.
Она кричала, билась в конвульсиях и истериках, обвиняла его во всех смертных грехах, материла, на чем свет стоит, несколько раз чуть ни прокляла, умоляла прекратить эксперименты, на которые непонятно кто и как выдал разрешение, а через час, отдышавшись, чуть ли ни на коленях ползала – физическая боль вставала на место моральных терзаний, вопрос духовности был отодвинут в сторону и не поднимался ни разу, во всяком случае, в разговорах. Они оказались теми, для кого цель оправдывала все средства.
К моменту, когда она получила первый пузырек с пробной версией состава, она пережила уже больше, чем некоторые жертвы покойной мадам Лестрейндж (которую Лаванда, между прочим, несколько раз помянула недобрым словом в контексте заметного кровного родства со своим лечащим колдомедиком). И тем ценнее был полученный результат. Она даже не спросила, как. Выслушала краткий доклад, подборку тезисов, изложение проблемы и набор подтвержденных догадок и опрокинула пузырек, даже не задумываясь. Еще полгода прошли примерно в том же темпе.

Она пялится в шар на прикроватной тумбочке. Прозрачное стекло мутнеет, идет трещинами, вихрится, Лаванда моргает – шар делается круглым, завихрения пропадают. И все сначала.
Половина канделябров в палате-комнате притушена, изумрудные занавески, слишком короткие и слишком дешевые для полноценных штор, расшиты всевозможными звонкими амулетами, ловцы снов красуются на потолке и над дверью, слишком высоко, чтобы входящие задевали их головой, но в самый раз, чтобы реагировать на сквозняк и дурные сновидения; пахнет здесь ее миндальным шампунем, мускусными духами и, как ни странно, свежей мятой – все это место за два с лишним года больше стало походить на какой-нибудь гадальный салон, а не на палату пациентки. Впрочем, персонал госпиталя не звери, они давно привыкли, им не мешает. Единственный, кто недоволен – Малфой. Но у него просто выражение лица такое, да и здесь он никогда ее не лечит, так что к его недовольству Лаванда относится спокойно – не только персоналу есть, к чему привыкать.
Она и сама, впрочем, теперь мало походит на пациентку: вернула свои яркие тюрбаны, переливистые, многоголосные браслеты, пшеничные кудри, выбивающиеся из-под повязанных платков с поразительной настойчивостью. Обычно, впрочем, со всем этим носит больничную форму, но не сегодня, нет – сегодня другой день.

Отредактировано Lavender Brown (19.01.2015 04:04:27)

+4

3

Если вы ждете от человека самого худшего, то никаких разочарований он вам принести уже не может
© Энтони Бёрджесс "Заводной апельсин"

С детства у Драко никогда не было тяги к опытам, в отличие от крёстного, что мог часами биться над новым заклинанием или зельем. Интерес такого рода появился у Малфоя-младшего только на шестом курсе, когда обстоятельства заставили искать выход, как ищет его газ или вода - не пасуя перед единственной неудавшейся попыткой. Эксперименты с исчезающим шкафом были последним шансом на спасение, но благодаря им блондин смог впервые почувствовать то возбуждение исследователя, столкнувшегося с неизведанным и чувствующего в себе силы приоткрыть завесу тайны. Разумеется, с тех пор не любая загадка привлекала его внимание. Больше всего Драко тянуло к тем опасным и отталкивающим вещам, от которых  отказывались остальные. Острое желание быть особенным помогало преодолевать даже врожденную трусость и брезгливость.
Так он и познакомился с мисс Браун, от которой отводили глаза остальные колдомедики, выходившие побледневшими после дежурства в её отделе, перешёптываясь, не будет ли милосерднее избавить несчастную от страданий. Особо впечатлительные санитарки, размазывая слёзы, писали заявления о переводе, подтверждая, что не всех касается грех профессионального равнодушия. Каких-то пять лет назад Малфой бежал бы оттуда, только пятки бы сверкали, но за время владычества Тёмного Лорда над Малфой-Менором юноша навидался и не такого.
Количество ужасов, которые человек способен воспринимать, ограничено. Поначалу тебя скручивает, как мокрое бельё, внутренности просятся наружу и сколько бы ты ни прикрывал веки, абордажными крючьями вытаскиваются на свет картины, способные служить источником вдохновения Иерониму ван Акену, прославившемуся как Босх, создатель Страшного Суда. И смотришь, сглатывая кислую изжогу, и сгрызаешь ногти до основания, будто боясь, что именно из них будет спаян последний корабль перед Концом Света, а потом привыкаешь к трупным пятнам, искрошенным костям и разверстым ранам, как привыкают к лаю собаки за окном, скрипу входной двери и лязгу сломанной застёжки. Всё становится простым и пошлым, думаешь, как же ты дрожал перед этими пресными, как обеденный перерыв, явлениями, в них же нет ничего особенного, ничего, что причиняло бы боль конкретно тебе, - не с тобой же, в конце концов, это происходит.
В таком состоянии можно стать и палачом и спасителем, не тратя время на то, чтобы карабкаться сквозь моральные вехи, и Драко не знал точно, кем стал для Лаванды на самом деле,  когда всё-таки добился допуска, чтобы избежать рутинной работы интерна: пока он занимался сложным случаем, вышестоящие врачи не дёргали его по пустякам. Не сострадание владело им, не идеалы евгеники и не клятва Гиппократа, а дотошность, перешедшая по наследству от Франкенштейна и доктора Моро. Малфой считал, что боль - не враг организма, а помощник, та путеводная звезда, за которой следует опытный врач в поисках источника заразы, и отказываться от её подсказок всё равно, что блуждать вслепую. По крайней мере, пока речь не шла о собственном теле сибарита.
Забавно, что целью бывшего Пожирателя Смерти было уничтожить в несчастной то самое упоение чужими страданиями, что текло в его жилах с самого рождения без всякого постороннего вмешательства. Нет, Малфой не был благосклонен к Фенриру и ему подобным, следы от когтей которых до сих пор можно было найти на деталях мебели и стенах родного поместья. Он презирал оборотней не меньше Амбридж, сделавшей его старостой факультета, и считал швалью, не достойной пребывания в магическом обществе. Но ему была знакома не понаслышке эта жажда снять маску, приросшую к лицу, выпустив на волю демонов, которым нет названия ни в одной энциклопедии волшебных существ.
Порой можно было бы обойтись без лишних операций и проб, можно было бы быть осторожнее и аккуратнее, задумавшись о последствиях, но ему недоставало опыта. Другой на его месте ужаснулся бы и остановился, но Драко продолжал, с упорством вытягивающей информацию из своей жертвы Беллатрикс, чей непримиримый характер он помнил по тем экзекуциям, что ведьма устраивала племяннику после фиаско на астрономической башне. 
Какой слизеринец не мечтает о том, чтобы в его распоряжении был гриффиндорец, с которым можно делать все, что угодно, имея в качестве оправдания его болезнь? Хотя, надо признаться, для Малфоя не имел значения факультет, на котором училась Лаванда – недуг настолько изуродовал её сознание, что едва ли Распределительная Шляпа узнала бы ту беззаботную и, - что греха таить, - бестолковую девчушку, что по её рекомендации попала в прайд. Не интересовали Драко и краткосрочные отношения пациентки в прошлом с Уизли, от чьей рыжей хари, периодически появляющейся в «Ежедневном пророке» передёргивало до сих пор. Не интересует же владельца список хозяев книги, купленной для практических нужд за бесценок на барахолке? Но, тем не менее, Малфой был не просто расстроен, а зол, когда услышал сегодняшние новости. Можно отрывать кукле конечности, вырывать волосы и выжигать глаза, но с какой стати отдавать её кому-то другому?
Дверь хлопнула так, что висевшая над ней музыка ветра жалобно затрепетала, причитая и переговариваясь, точно безумная старуха, у которой отняли обожаемое вязание. Крылья носа молодого человека гадливо приподнялись, когда он вдохнул противоречивую смесь терпких ароматов, где выделялся предпочитаемый аристократом запах синильной кислоты, от которого, к сожалению, нельзя было отфильтровать прочую вонь.   
- Поздравляю с началом новой жизни, Браун, - привычка растягивать слова тем больше, чем сильнее Драко был раздражён, со школьной поры сохранилась так же хорошо, как если бы хранилась в формальдегиде, - тебя переводят к Дэвису, - колдомедик произнёс фамилию коллеги с таким насмешливым пиететом, что по сравнению с ней «ворона в павлиньих перьях» была бы комплиментом.
- Комиссия пришла к выводу, что, - блондин поднял к глазам документ, который держал в руке, читая с листа, - твоё «состояние стабилизировалось в необходимой степени, чтобы исключить методы интенсивной терапии», бла-бла-бла, -  Драко скомкал бумажку и засунул её в карман канареечного халата, на фоне которого обесцвеченные волосы наводили на мысли об утренней глазунье.
- В переводе на английский, они считают, что настойки растопырника будет достаточно, - Малфой фыркнул так судорожно, что со стороны могло показаться, будто его тщедушную грудь поразил внезапный приступ астмы, - не сомневаюсь, что у тебя также в избытке будет сочувствующих взглядов, душеспасительных разговоров и похлопываний по спине, - Драко провёл по цветастому покрывалу пальцами, будто примеряя на себя роль недоумка-равенкловца, и поморщился, - Роджер и чайник, трансфигурированный в человека, лечил целый час, пока догадался, в чём дело, - забавная история разнеслась по больнице, как пожар, и даже три года спустя Дэвису и его ассистенту Фахри частенько подбрасывали ради шутки в кабинет заколдованные сахарницы, молочники и другие элементы чайного сервиза. Что, однако, не мешало руководству регулярно вешать портрет Роджера на доску отличившихся особыми заслугами. Малфоя сие приводило в бешенство, так как он полагал себя куда достойнее Дэвиса, пусть даже тот был старше его на целых четыре года.   
- Главное, чтобы после него тебя не перевели к Эммелин Литтл, - зловеще намекнул Малфой. Последняя работала в больнице Св. Мунго патологоанатомом, - впрочем, ты ведь и так всё знаешь, верно? Ты увидела это в волшебном шаре! –Малфой по-прежнему относился к Прорицаниям с пренебрежением. Когда он был маленьким, Люциусу предсказали, что его сын будет известен и удачлив, однако  Драко не принимал во внимание тот незначительный факт, что аристократ вряд ли заплатил бы тем предсказателям, что предрекли бы семейству позор и разорение.

+4

4

Постепенно, хоть я и обиделся на преподанный мне урок терпимости, она заставила меня разговориться: задавала прямые вопросы, а мои попытки отделаться пустыми фразами пресекала. Я рассказал, что значит быть генеральским сынком, рассказал об одиночестве - на сей раз гонясь не столько за тем, чтобы произвести впечатление, сколько за тем, чтоб объяснить подоходчивей. Мне открылось, во-первых, что за бесцеремонностью Алисон - знание мужской души, дар виртуозного льстеца и дипломата; и во-вторых, что ее очарование складывается из прямоты характера и веры в совершенство собственного тела, в неотразимость своей красоты. Порою в ней проявлялось нечто антианглийское - достоверное, истовое, неподдельно участливое.

Джон Фаулз «Волхв»

Дверьми в этом месте хлопали постоянно: рассерженные пациенты, неудовлетворенные родственники, отчаявшиеся колдомедики, торопящиеся сбежать друзья, – Лаванда бы тоже торопилась, если бы у нее был шанс отсюда выбраться – недовольные сиделки, сквозняки, в конце концов, но был один совершенно особенный хлопок, характер которого прорицательница теперь могла узнать с закрытыми глазами – хлопок недовольства, малфоевский.
- Здравствуй, Драко, - отсалютовала она прежде, чем его недовольство разрушило стену ее умиротворенного спокойствия; по опыту Лаванда знала, что может из статичной нирваны буддистского монаха довести его до состояния пересаживаемой мандрагоры, окруженной пищащими пикси, если вдруг просто пересаживаемой мандрагоры недостаточно, за двадцать секунд, и у нее не было никакого желания высчитывать продолжительность действия обратного. Хотя доводить ее стало его хобби, вот только не морально. Возможно, ему только предстояло это осознать, но морально ее довести он теперь был неспособен; не потому, что она достигла ментальной бухты спокойствия, а потому, что раздражаться на колдомедика ей теперь было проблематично: заслугам его в глазах Лаванды не было предела, и она, о небеса, была не так уж неправа.
- От кого сегодня меня будет охранять дракон? – Шутки ее, казалось ей, не нравятся ему категорически, а потому шутила их только она, зато с упорством скачущего по болотам за крестражами Поттера. Однажды Симус, этот любитель маггловских сказок, пришедший ее навестить, донес до ее сведения, что она похожа на запертую в башню Рапунцель, а Лаванда как давай хохотать и хвастаться ему своим личным драконом. Симус ушел расстроенный, Малфой, выслушав историю, сделался еще кислее обычного.
Она, в общем-то, не пыталась анализировать его человеческое к ней отношение, даже догадок не строила. Он был ровным. Как горизонт. А если что-то и демонстрировал напоказ, то это были черты настолько негативные, что не помогай они Лаванде выживать, она б его прокляла. Мисс Браун, привыкшей в трепетному отношению со стороны сильного пола, было довольно сложно смириться со всеми этими аморфными канареечными халатами, видевшими в ней прокаженную. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что первые полтора года ей было вовсе не до их мнения: перед ее взором они все представали одинаковыми загнанными кроликами, пульсирующими сердцами, и единственное желание, которое ее постигало – разодрать, вгрызться, вспороть. Три желания, пардон. Лишь позже, уже когда лечение стало приносить результаты, девушка ловила редкие улыбки, демонстрирующие лучше всякого зеркала частичное возвращение прежней мисс Браун.
Литература, маггловская и волшебная, та, что подревнее, и относительно современная, всегда воспевала женщину настолько частично, что это была главная причина, по которой Лаванда относилась к ней со скепсисом, продиктованным, вероятно, женской обидой, накопившейся от сотворения мира. Каждое время диктовало свои требования: вольтеровским идеалом были ум, просвещенность и свободомыслие, Диккенс восхищался добротой, кротостью и целомудрием, и из всех них выборочно пролистывающая страницы гриффиндорка была бы готова поверить разве что Уайльду и Байрону, попадись они ей однажды. Лаванда (по версии мастеров пера) была лишена главных женских добродетелей: она не были ни очень умной, ни естественно доброй, хотя второе качество отчего-то не давало ей покоя, и девушка всячески старалась его имитировать; она являлась, скорее, образцом женщины века девятнадцатого с его чисто английскими идеалами писателей – не лишенным остроумия, но все же декоративным полом, призванным быть больше ширмой для идеального мужа. Впрочем, при этом она была лишена закономерной английской статичности, и вместо того, чтобы застывать в аристократичных позах, обладала качеством куда более ценным, позволяющим ей проводить время не хуже (а первые 18 лет жизни доказали, что даже и лучше) всяких там утомленных умниц и нерадивых добряков. Любопытство – вот что оживляло каждую ее черту, придавало кукольному облику смысл, а блестящим кудрям – легкую лохматость. Любопытство не столько порочное, сколько просто движущее. Лаванда была одной из немногих, кто мог бы противостоять всем эти мизантропам, подверженным поэтическому сплину, и человеконенавистникам, упивающимся собственной экзистенциальностью: она любила людей и искренне ими интересовалась, ей нравилось, как они различаются и как остаются похожими при этом. Типажи проносились у нее перед глазами, складывались в выводы, позже – членились на архетипы. Со временем врожденная любознательность переросла в проницательность приобретенную, обостренную интуицией пророчицы и декорированную легким кокетством все того же невдумчивого, легковесного пола времен промышленной революции.
- Ну разумеется увидела! – Возмущенно всплеснула руками Лаванда на его скептичное обвинение в шарлатанстве – ее тюрбан колыхнулся, как правильно приготовленный пудинг. – В основном после того, как услышала это от сиделок – от них же ничего не утаить. Но что-то подобное мне точно являлось, - ее легковесность и легкомысленность возвращались к ней с умением трезво мыслить. – Ты ведь осознаешь, что это чувство у тебя в голове – беспокойство? – Осведомилась она, когда в его речи морг прозвучал финальным аккордом, искренне предполагая, что малфоевские чувства ютятся именно в означенной выше части тела.
Была у нее еще одна черта, удивлявшая и обескураживающая любого, кто с ней сталкивался – Лаванда категорически отказывалась бояться правды. Пусть зачастую она была склонна витать в облаках и строить розовые замки, но стоило ей столкнуться с правдой лицом к лицу, как в ней тут же пропадала всяческая необходимость отрицания – мисс Браун была способна, рассмотрев, принять реальность как никто другой. Заметить – все, что ей требовалось. И после этого у нее появлялась способность следовать этой правде бескомпромиссно. Впрочем, она была лишена чисто гриффиндорской черты навязывания своей воли другому из благих побуждений, а потому не считала своей первоначальной миссией заставить слепцов прозреть; человек в пределах своей зоны комфорта был Лаванде так же любопытен, как и добровольно шагнувший за линию. Сама же она, один раз узрев, оставалась верна этой открывшейся ей истине, и тогда, вероятно, была беспардонной, нетактичной и некомфортной, произнося свою правду вслух. Речь ее была не проповедующей, но легкой и шуточной, и истина сквозила в ней не упреком, а лишь потому, что ее больше некуда было употребить.
А еще Лаванда была нынче, вероятно, страшной эгоисткой. Эгоизм ее, равнодушное принятие правды и еще приобретенная во времена Выручай-комнаты потребность пересматривать прошлые взгляды вкупе дали результат любопытный – результат полного обеления Малфоя. Он сказал: «Я знаю, что с этим делать», и в тот миг девушке стало все равно. Будь перед ней даже сам Темный Лорд, или Мефистофель, предлагающий поменять секрет таинственного излечения на душу, Лаванда бы не особо раздумывала. А тут всего лишь Малфой. Ну в самом деле, что он сделал такого? Браун никогда слишком тщательно не следила за политическими новостями, а к тому моменту, когда они официально были объявлены врагами на седьмом курсе Хогвартса, она пересеклась с ним, кажется, два раза на обедах в Большом зале и несколько раз на занятиях. Малфоя у нее в голове было ничуть не больше, чем других слизеринцев; Забини, пожалуй, было много – о нем шептались девчонки всех факультетов. А Малфоя – разве что из разговоров Поттера, но если бы Браун слушала Поттера где-нибудь, кроме занятий ОД, она бы свихнулась. Поттер был потрясающе занудным, хоть и героическим, и Лаванда никак не могла определиться в собственных чувствах к нему, колебавшихся между восхищением и мыслью, что Поттер, наверное, отвратительно целуется. Лаванда не была глубокомысленна в своем интересе. А Малфой лег на ее сумасшествие, жажду убийства и экзистенциальные поиски себя, как масло на горячий тост. Примерно в таком состоянии и остался. И сейчас, пока экспрессии в нем было чуть больше, чем требовалось, пока он презрительно зачитывал заключение комиссии, недовольно морщась, возможно, от запахов, витавших в комнате, Лаванда, со свойственной ей интуицией, осознала, что это, вообще-то, зарождающийся бунт.

Драко в безвкусном канареечном халате отливал нелепостью, и Лаванда вдруг застыла, осознав, что эта икона стиля теперь не будет вертеться перед ее глазами каждый божий день. Впрочем, не отсутствие блондина как таковое ввергло ее в оцепенение, а первородный ужас. За секунду глаза ее расширились до размеров совиных с галлеон, на лице отразился внутренний трепет – она кинулась к колдомедику так стремительно, что браслеты на руках отреагировали вопреки обыкновению лишь одним затяжным звоном.
- Что значит «настойки растопырника будет достаточно»?! – У нее был на зависть звонкий голос, дрожащий от гнева и паники. – Что ты им сказал? Ты объяснил им, что будет, если я прекращу принимать зелье.?! Ты же говорил, ты говорил… - Мысли не получалось собрать в кучу, и Лаванда не могла вспомнить цитату. Она вдруг отчетливо представила, что возвращается к тому состоянию, что преследовало ее полтора года, она вдруг снова услышала, как что-то скребется изнутри, водит по стенкам пищевода острыми когтями, и от того, что нечто пытается выбраться наружу, перехватывает горло. Лаванда пошатнулась, настигнутая яркими картинами недавнего прошлого, инстинктивно схватилась за юношу, секунды две изучала его и так хорошо знакомое лицо и на негнущихся ногах, слегка утихомирив внутреннюю бурю, направилась обратно к кровати.
- Они ведь знают, да? Драко, что они сделают? – Симус, потворствуя своему инстинкту коренного ирландца, как-то объяснил ей, что она типичная барышня в беде. Но в такой беде даже он ее не видел. Зато она подсчитала теперь, как быстро удастся Малфою проникнуть за ее скорлупку спокойствия - результат ее не радовал, хотя его вины в этом и не было.

Отредактировано Lavender Brown (20.01.2015 02:23:56)

+2

5

Кого бы ты предпочел: врача, который будет держать тебя за руку, когда ты умираешь, или врача, который игнорирует тебя, когда тебе лучше? © House M.D.

Сегодня у Лаванды не получилось бы вывести Драко из себя по одной простой причине – после разговора с представителями так называемой высшей медицинской власти его состояние и так было на самой высокой отметке раздражения. Эти надутые болваны представлялись Малфою похожими на некоторых преподавателей Хогвартса, что замаскировывали собственное малодушие благими намерениями.
По сравнению с ними Лаванда была простой жертвой обстоятельств, и даже её невысокого пошиба (по мнению аристократа) юмор не мог ухудшить расположение духа, в котором пребывал блондин. Драко устал за много лет от сравнений с чешуйчатыми рептилиями, к которым юноша не испытывал особой любви или восхищения. Он даже боялся их и считал, что подобное имя больше подошло бы кому-то вроде Чарли Уизли, или кто там работает в румынском заповеднике из этой семейки лоботрясов? Но объяснять это каждый раз было без толку, учитывая, что не одна гриффиндорка с удовольствием подхватила сравнение. 
«Ещё этот Финниган таскается сюда, будто мёдом намазано». Когда Малфой только начинал работать с мисс Браун, Симус остановил его в коридоре и, по всей видимости, начитавшись рыцарских романов, точно хитроумный ламанчский идальго, завёл долгий разговор о том, что он сделает, если Драко обидит Лаванду. На тот момент Малфою дали зелёный свет и не ставили палки в колёса, поэтому угрозы Финнигана были ему побоку:
- Я могу развернуться и уйти, но если ничего не делать, - фыркнул колдомедик, - скоро тебе придётся носить ей вместо конфет с букетами собачье печенье и мозговые косточки, - Драко пришли на ум нередкие высказывания Снейпа в адрес Блэка, - советую прикупить учебник по дрессировке, может быть, она освоит апорт.
- Тебя это забавляет? – разозлился Финниган, выхватывая палочку. Драко попятился, но быстро взял себя в руки, напомнив себе, что они находятся в оживлённом коридоре, где даже гриффиндорец не осмелится напасть на него просто за обидные слова. Малфой не собирался продолжать беспредметный разговор, зная, что у Симуса нет ни выбора, ни рычагов какого-либо воздействия.
Спустя год Финниган пришёл не вовремя, застав Лаванду не в самом лучшем положении и, вылетев из её палаты, буквально бросился на Малфоя, словно разъярённый лев-людоед, собираясь то ли убить на месте, то ли хотя бы заставить почувствовать ту же боль, что чувствовала она. В сбивчивом сливе обвинений, обрушившихся на него потоком словесных отбросов, Драко долго трудно было вычленить связные предложения, но потом они всё же сложились в нечто удобоваримое:
- Есть у тебя вообще хоть капля жалости, – Финниган схватил Малфоя за грудки и прижал к стене, впившись в бескровное остроносое лицо ненавидящим взглядом, - или кодекс врачебной этики для тебя пустой звук?! – проходившие мимо пациенты оглядывались на них, один из коллег в конце коридора оставил свои дела и поспешил к дерущимся. У Малфоя родилась надежда, что его не придушат здесь же, не дожидаясь праведного суда и следствия. Хотя Драко самому не хотелось доводить до этого – присяжные не будут на стороне Пожирателя Смерти.
- Жалость ей не поможет, - огрызнулся Драко, безуспешно пытаясь разжать пальцы противника, - почитай устав больницы, в правилах нет ничего про жалость. Впрочем, правила ведь не для гриффиндорцев, да? Вы игнорируете существующие, а  свои выдумываете, - застарелые обиды грозили ответной лавиной нападок, но Симус рыкнул, не дожидаясь их:   
- Не смей даже заикаться о гриффиндорцах, ты, змея подколодная, - к этому времени подоспел целитель отделения отравления растениями и зельями. Намекающее покашливание побудило Финнигана вспомнить о приличиях, и он отпустил Малфоя, что принялся прежде всего расправлять складки на воротничке и приглаживать взъерошенные  волосы. Целитель осуждающе покачал головой и вернулся к своим делам.
- Да, я змея, - признал Драко, - символ медицины змея как раз, так что не мешай мне заниматься своим делом, договорились? Я подвергаю её риску, это правда, - Симус хмуро оглянулся на дверь, за которой до сих пор слышны были негромкие подвывания, - но этот риск оправдан. Нельзя удалить опухоль, не разрезав здоровую ткань.
Спустя ещё несколько месяцев появились первые успехи. Драко редко жертвовал собственным благополучием, но целеустремлённости и карьеризма слизеринскому принцу было не занимать, поэтому он даже провёл несколько ночей без сна, не желая потерять прогресс.  Когда Малфой снова повстречал Симуса в коридоре, то шарахнулся от него в сторону, когда тот попытался взять колдомедика за рукав:
- Постой, -  Финниган говорил через силу, заставляя себя, - я только хотел сказать спасибо, - Малфой не верил своим ушам, - ты обещал вылечить её и сделал это, хотя я и не верил. Кому угодно, только не тебе, - усмехнулся гриффиндорец, и эта фраза убедила блондина в том, что Симус всё же вещает по собственному желанию, а не под Imperius, которым его заколдовал кто-то из прошлых приятелей. В отличие от Финнигана, которого сей поступок, несомненно характеризовал, как человека, умеющего признавать свои ошибки, не все разделяли его признательность и сегодня Драко в этом убедился.
- Они хотят, чтобы я отдал свои разработки Дэвису, - процедил Малфой, вздрагивая, когда Лаванда внезапно без всякого предупреждения очутилась в его объятиях. Через секунду молодой человек понял, что она скорее использовала его, как иные инвалиды – ходунки. Её эта новость удручила не меньше, чем Драко и, как ни странно, слизеринца это обрадовало: право пациента на выбор врача обычно уважают. 
- Не уверен, что он разберётся и сможет продолжать в том же духе, - подлил Драко масла в огонь, - по мне, так он только испортит то, чего добился я. Пока он будет соображать, что к чему, всё может вернуться обратно, - они оба знали, что подразумевается под безличным и невыразительным «всё». Даже Малфою думать об этом было неприятно.

+5

6

OST: Hozier – Sedated


Без эпиграфа.

У нее были глаза цвета пожухлой осенней листвы, навивающие меланхоличные настроения, у него – осанка настолько выдрессировано-прямая, что хотелось ощупать его канареечный халат на предмет длинной линейки у позвоночника. Для нее не существовало почти никаких человеческих приличий, для него – ничего святого. Из них вышла бы – и выходила иногда на день-два, пока терпения хватало – замечательная команда небожителей, окажись они в условиях, требующих объединения. Но основную часть времени они были обречены быть сами по себе; слыхали те сказки, где доктор помогает пациенту выздороветь? Так вот, это всего лишь сказки. Болезнь – не инструмент медика, медик – всего лишь шуруп в механизме, способный, правда, поменять ось механизма, но разве что при счастливой случайности. Остальное зависит от пациента: от его желания бороться, от умения терпеть, от силы воли и здравого смысла, и главное – от готовности столкнуться с внутренними демонами. Не какими-то там метафорическими, а самыми что ни наесть сидящими в нутре, поднимающими голову по мере того, как болезнь входит в свои права, грозящимися завладеть твоим телом, если ось не изменится. Даже эффект от зелий и заклинаний – производное от умения сражаться.
У Браун и Малфоя, впрочем, случай был немного другой, с поправкой на новизну заболевания и малфоевское умение выпендриваться. Лаванда быть слабым пациентом и не собиралась, а Драко, наверное, было интереснее ее вскрывать, чем просто пичкать зельями – последствия их командной работы временами приводили комиссию в шок, хотя новых шрамов на теле юной мисс не прибавлялось. Из винтика Малфой эволюционировал до приличного такого разводного ключа, Браун осталась на позиции «помоги себе сам, когда тебя немного подтолкнут». Ее существование без приличий и его умение выключать совесть, стыд и прочие ценные качества на «с» сталкивались в точке отрицания канонов и полнейшего нигилизма – точке невозврата. Лаванда, однако, из нее возвратилась. И даже колдомедика своего прихватила. Для того лишь, разумеется, чтобы было удобнее шокировать комиссию.

Малфой не раз заходил сообщать ей новости – она привыкла слушать их, сидя на этой же кровати, и не было уже ничего, что могло бы ее напугать. И то неприятное чувство желчной горечи, появившееся на языке сейчас, страхом никак не было: негодованием, злостью, яростным расстройством, но не страхом. Последний раз Лаванда боялась, кажется, на уроках Кэрроу. И то первые два раза; затем ей повезло остаться в живых, наткнувшись на Алекто в коридорах, и после этого страх как-то притупился, сделался несущественным. А с началом рождения волка он и вовсе сублимировался в чистую, концентрированную ярость, будто в отрицание всему нормальному, всему человеческому. Когда-то у Лаванды было не по-гриффиндорски обостренное чувство самосохранения (не такое развитое, как у кого другого, но для представительницы львиного факультета весьма ощутимое), сейчас не осталось и его. И если бы ни колдомедик перед ней, чье мнение стало за прошедшее время иметь вес, – в основном потому, что не имело альтернатив – она бы сразу кинулась к заведующему требовать справедливости, что, наверняка, подействовало бы: не только весь этаж, но и каждый работник госпиталя до сих пор дергался при ее приближении. Однажды Драко предположил, что их можно успокоить, только купив ей поводок и намордник; отвратительный черный юмор слизеринцев был до скрежета в зубах резонен, и даже Лаванда подцепила бациллу рациональности.
- Они хотят, чтобы я отдал свои разработки Дэвису, - когда у Драко дергался правый уголок губ, Лаванда знала, что вскоре у нее начнет дергаться глаз от тех же новостей. И ее совсем не устраивало это неизвестно кем и как принятое решение. Она думала, ее выпишут или хотя бы отправят домой под наблюдением. И, в общем-то, ни она, ни присмиревший волк, не намерены были подпускать к себе кого-то еще в желтом халате: одного колдомедика, тыкающего палочкой и варящего зелья, было достаточно для них двоих, тем более, что он был результативен. Где-то год назад Лаванда даже жутко поскандалила с Симусом, решившем с чего-то, что она просто обязана потребовать другого колдомедика. «Да что ты знаешь?!» - орала блондинка на все отделение, еще отделенная от мира прозрачной стеной, через которую по системе безопасности позволялось проходить только лечащим врачам. А если Лаванда однажды орала на Симуса, то поскандалить с каким-то чиновником ей было проще простого. - Не уверен, что он разберётся и сможет продолжать в том же духе, по мне, так он только испортит то, чего добился я. Пока он будет соображать, что к чему, всё может вернуться обратно, - наверняка, Малфой нарочно подогревал ее недовольство и играл на страхах, но даже заткнись он после первой фразы, ничего особо не изменилось бы.
Лаванда уставилась на него в упор, обвиняюще и ища совета одновременно. Тогда, год назад, в редкие моменты просветления она понимала, что его умение не обращать внимания, его возможность продолжать, которые можно было бы принять за силу характера и внутренний стержень, случаются в общем-то от того, что она в своем замученном, полуголодном, нечеловеческом состоянии неописуемо слабее него; Драко относился к тому распространенному типу личности, что не обладает устойчивой и непоколебимой силой характера, но готовы тем не менее властвовать над слабыми. Отчасти его эксперименты – процесс нарочито садисткий, ни капли не милосердный, приносящий ему и необходимые карьерные достижения и, может, еще слабое моральное удовлетворение – были привычкой властвовать и хозяйничать, никак не желанием помочь. Но в итоге результат для нее возобладала над человеческим и моральным аспектами. Друг от друга они хотели одного – и в том было их сходство. Но последние полгода Лаванда, научившаяся наблюдать, всячески опровергала тезисы о силе привычки: экспериментов стало меньше, мучительных будней тоже, а интереса Малфой вроде бы не растерял совсем. И потому блондинка чувствовала как никогда потребность уличить его, обвинить, не в чем-то конкретном, так в абстрактном лицемерии. Слово «все» заставило ее содрогнуться, прошерстило внутренности мохнатой лапой, липковатым послевкусием тошноты застыло на языке.
- Разумеется, ничего рационального ты им не возразил, - бросила Лаванда тоном, невообразимо раздражавшим – тоном полнейшей предсказуемости, который как бы говорил: «Все я о тебе знаю». – Потому что идти к ним должна я. И я, разумеется, пойду – еще бы, после всего того, что я теперь знаю о Дэвисе, - и еще один плюй-камень в его огород: манипуляторство тоже не прошло. Она прекрасно осознавала, что источник ее бед не в Малфое, но он, представилось ей, точно так же осознавал, что она готова на все, чтобы оставить себе прежнего колдомедика – от того ей стало неприятно, как очень принципиальной пятикурснице, не желающей показывать своего истинного отношения к юноше. Сравнение, впрочем, не совсем удачное: Лаванда своего отношения никогда и не скрывала, но и позволять Малфою пользовать ее доверием, признательностью и желанием оказаться подальше от этого места была не намерена, однако частенько все же поступала прямо противоположно, как блондинка и просто женщина, живущая на интуиции. В основном потому, что ей это приносило заметную пользу не в последнюю очередь. – Я хочу, чтобы ты остался моим колдомедиком, - решительно и без капризов оповестила Лаванда. Ничего неожиданного в этом не было, а комиссия – просто дураки, если решили, что могут с ней поиграть. Видимо, там сидели те, кто не сталкивался с ней полтора года назад. Они бы обязательно испытали тот трепет, который сейчас покрывал кожу Лаванды мурашками: трепет перед ближайшим будущим. – Где подписать? Или как мы там можем укоротить формальную процедуру? Ненавижу их.Предполагается, что ты мне здесь скажешь: сейчас мы пойдем туда, сделаем то-то, и все останется, как было. Я не буду дергаться, ты не будешь ломать мои двери, еще несколько месяцев нервов – ты меня вылечишь, и все станет, как прежде. За «как прежде» я готова и Дэвиса убить, и всех последующих, к кому меня решат перевести. Где вы раньше были, господа лекари? Все, дудки, лавры Малфою, спокойное существование – мне. И мы с вами в дружеских отношениях. Вы же не хотите толпу бушующих гриффиндорцев с Героем во главе в приемном покое. Поверьте мне, такое ничем хорошим не заканчивается. Вам нужно всего-то оставить мне белобрысого – ну неужели сложно обойтись без чиновничьей тягомотины?

Отредактировано Lavender Brown (25.01.2015 20:55:29)

+3

7

Предписание начальства, как ни удивительно, застало Драко врасплох. Ведь поначалу никто и думать не смел о том, чтобы отобрать у него Лаванду. На мисс Браун поставили крест, вычеркнув из общих списков, а Малфой подобрал её, как Чичиков - мёртвую душу. Никаких проверок никто не проводил, так как при всём желании Драко не смог бы ухудшить состояние укушенной оборотнем, а в то, что он сможет его улучшить, никто особенно и не верил.
Люциус отчасти понимал желание сына восстановить престиж семьи,  ориентируясь на идеалы новейшего общества, но со временем Драко и сам был не уверен, что им движет лишь намерение заработать имидж. Нарцисса переживала, не может ли эта болезнь оказаться заразной, но юноша был благоразумен, первое время даже надевая во время посещений вместо канареечного халата квиддичную форму, которая однажды спасла его от серьёзных последствий укусов. Жена устраивала на пустом месте жуткие сцены , даже пытаясь вынудить мужа отказаться от Лаванды, бросив лечение на полпути. "Избавься от этой безголовой шлюхи"! Впрочем, Астория и без пациентки находила поводы для истерик. "Мальчик пытается искупить свою вину, наложив на себя добровольную епитимью», - снисходительно качали головой "знатоки жизни". "Зачем ты нянчишься с ней?» - удивлялся Нотт, по старой памяти заглядывавший на работу к приятелю.
Кто не рискует – не пьёт огневиски, а Драко, пусть сам не был храбрецом, всегда был готов рискнуть чужой жизнью, пусть и не представлял, что с ним сделает Финниган, если мисс Браун очередных испытания не перенесёт. Но Малфой не зря был крестником лучшего зельевара в Англии. Наставления Снейпа, всегда призывавшего не ограничиваться проторенными дорожками, принесли свои плоды, и слизеринский принц ощутил вкус вседозволенности.   Он и представить не мог, что кто-то в силах поменять сложившееся положение дел, когда мисс Браун целиком и полностью находится в распоряжении Драко.
Более того, Драко болезненно реагировал на непредсказуемые перемены, предпочитая, чтобы всё шло своим чередом, особенно, когда Малфой сам распланировал порядок действий. Вмешательство в его планы означало необходимость полной рекогносцировки, а сейчас его состояние было весьма шатким, - как у командира, у которого донесения от разных агентов противоречат друг другу. Слизеринец убеждал себя, что находится на взводе потому, что ему не нравится терять клиентов, но Лаванда не приносила ему особенно много денег. Не была она и его любовницей, вопреки подозрениям Тори, хотя он и правда не единожды заводил краткосрочные романы с пациентками.
Однако Малфой ощущал необъяснимую привязанность, - наподобие того собственнического чувства, которое возникает, когда у тебя просят в долг вещь, которой ты давно не пользуешься. Вроде и не нужна, а всё же жалко, и вдруг не вернут, а она понадобится? Пассивная жадность, заставляющая иных отказывать даже в простой услуге, а отношения между Лавандой и Драко простыми не были.
Между ними образовался уму непостижимый симбиоз. Профессор Спраут однажды рассказывала на занятиях по Травологии о Садах Дьявола, где муравьи, устраивающие гнёзда в корнях дерева, уничтожают все остальные растения, кроме тех, что помогают им выжить, таким образом, создавая «чистокровную» чащу.  Гибельное сотрудничество, но, однако же, имеющее место быть и приносящее пользу и лесу, и насекомым. Никто из них пока никого не собирался убивать, но отдавать мисс Браун по доброй воле Драко не собирался.
Вдобавок его грызла ревность, - а что, если ей и правда понравится Дэвис больше? Чем гриндилоу не шутит, Роджер ведь был старостой на курсе, и капитаном команды, везунчик, с какого боку ни глянь. Может, удача и здесь ему подскажет, как изобрести панацею от болезни. И все лавры достанутся ему, а Драко никто даже не упомянет, публикуя исследования. Нет, этого ни в коем случае нельзя допустить!
- У меня есть идея, - объявил Драко, покусывая губы, -  когда они придут с тобой разговаривать, - а они всё же придут отговаривать, полагая, что я задурил голову несчастной гриффиндорке, - можно симулировать приступ или, - пепельные зрачки расширились, будто от наркотика, Драко резко повернулся к Лаванде,  - не принять зелье. Они испугаются и не захотят ничего менять, - чтобы не дать ей опомниться, Драко достал из кармана мешочек, вытряхивая из него на стол стопку пластинок резной слоновой кости:
- Я порылся среди барахла у нас дома и нашёл это, - прямоугольнички при ближайшем рассмотрении оказались картами колоды Таро,  - их подарили Астории в прошлом году на день первого проявления магии, но она ими не пользуется и сама сказала, что они ей не нужны. А ты ведь просила недавно. Может, сейчас опробуешь?  - Малфой не мог сказать, что горит желанием посмотреть, как Лаванда гадает, но пока нужно было её отвлечь. Того, кто не может сконцентрироваться на одной проблеме, легче убедить в том, чего тебе хочется.

- Кому вы страшны? - сказала Алиса. - Вы ведь всего-навсего колода карт! ... Тут все карты поднялись в воздух и полетели Алисе в лицо

http://th07.deviantart.net/fs33/PRE/i/2008/298/5/b/HP_Tarot___9W_Power_by_Ellygator.jpg
http://th07.deviantart.net/fs39/PRE/i/2008/338/0/b/HP_Tarot___7W_Bravery_by_Ellygator.jpg
http://th09.deviantart.net/fs37/PRE/i/2008/268/4/6/HP_Tarot___5C_Disappointment_by_Ellygator.jpg
http://th00.deviantart.net/fs19/PRE/i/2007/305/c/5/HP_Tarot___King_of_Cups_by_Ellygator.jpg
http://th02.deviantart.net/fs36/PRE/i/2008/278/d/d/HP_Tarot___6W_Victory_by_Ellygator.jpg
http://th08.deviantart.net/fs37/PRE/i/2008/252/9/8/HP_Tarot___3_S_Sorrow_by_Ellygator.jpg
http://th01.deviantart.net/fs37/PRE/i/2008/261/5/4/HP_Tarot___4_W_Perfection_by_Ellygator.jpg
http://th04.deviantart.net/fs32/PRE/i/2008/214/5/c/HP_Tarot___19_The_Sun_by_Ellygator.jpg
http://th08.deviantart.net/fs23/PRE/i/2007/315/7/e/HP_Tarot___Prince_of_Cups_by_Ellygator.jpg
http://th03.deviantart.net/fs24/PRE/i/2007/326/3/4/HP_Tarot___Ace_of_Cups_by_Ellygator.jpg

+3

8

Хелена: Мы с Кристэл говорили о новой любви, которую я скоро встречу.
Салли: Ух, ты. Восхитительные новости. Да, Рой?
Рой: Ага, ты встретишь таинственного незнакомца.
Хелена: Не буду одна. Найду любовь. Могу быть спокойна.
Рой: И сколько она берёт за эту весть надежды?
Хелена: Не надежду, а определенность. Кристэл предсказывает её. Он не верит, Салли.
Рой: Нет, я, к сожалению, верю, что ты встретишь высокого таинственного незнакомца, которого все мы в итоге встречаем.

Вуди Аллен

Судьбу перегнать нельзя. Она вернется к тебе внезапным ударом, застарелыми обидами, неприятным воспоминанием, настигшей кармой или перевернутой тринадцатой картой таро – Смертью вверх тормашками. Холодное отполированное дерево встретит ее внимательно, настороженно и презрительно, аккуратная женская рука на мгновение дрогнет, а потом высокий голос оповестит, что гадания – ерунда для того, кто в них не верит. Блондинка в тюрбане постарается подняться со стула, но будет удержана встречным взглядом напротив; серые глаза уставятся пристально, изучающе, но вроде бы без интереса, застынут, отражая свет, подобно любому льду, нарочито медленно переместятся на карту. Смерть будет нелепо подвешена за ноги, тринадцатая карта аркан останется неподвижной, как и серые глаза, не потревоженные дрогнувшим высоким голосом. Но спокойствием не откупиться.
Или все будет не так.

- У меня есть идея, - голос Малфоя звучит именно тогда, когда Лаванда его ждет – она как раз досчитала до трех. Ей предсказуемо приятно видеть его обеспокоенным их неизбежным расставанием, и на этот раз дело даже не в женском тщеславии – Лаванда, завернутая в тюрбан, потрепанная оборотнем, довольно далека от прежних увлечений. Зависимость – дело привычки, ее все время нужно подпитывать, а без необходимой дозы зависимость как-то блекнет; Лаванда вовсе и не думает о романтических душевных привязанностях, за два года она уже успела забыть чувство непроходящей эйфории от постоянной влюбленности платонической или приемлемой физической близости, и зависима она теперь от прозрачно-серого зелья во флаконе из толстого пузырчатого стекла (как будто все флаконы в этом госпитале обязаны быть такими уродскими). И расстройство, метания Драко греют ей душу, скорее, потому, что в данный момент он откровенно несчастен из-за нее – все остальные скрывают. Парвати скрывает, что ей не нравятся богемные тюрбаны; Дин скрывает, что у него не получается беспокоиться за нее, как прежде за барышню в беде; Симус скрывает что-то намного глубже, разочарование в ней, видимо, рухнувшие надежды, а Малфой всего-то пытается держать себя в руках. По сути, Малфой единственный, кто не особо прячется от ее усиленной волчьим чутьем интуиции, пусть его заботы в ее адрес и гораздо мельче. «Знаешь, Лаванда, мне не нравятся твои сегодняшние результаты», - получите-распишитесь. «Браун, в этой палате отвратительно воняет, смени духи», - распишитесь. «Ты никогда до конца не поправишься», - получите.
- …можно симулировать приступ или не принять зелье. Они испугаются и не захотят ничего менять, - получитераспишитесь. Его уволят, узнай они, что он только что предложил пациентке. Ужас от осознания предложенного смешивается в Лаванде с протестом перед перспективой пропустить прием снадобья, бешенный хохот торжествующего волка эхом отдается от стенок черепной коробки, легкие не знают, как должно реагировать – задохнуться от возмущения, страха или смеха. Ей нестерпимо смешно, потому что его план напоминает «навалять Пожирателям, пусть нам будет хуже, но мы им покажем»; ей нестерпимо смешно, потому что Малфой – ходячий парадокс: угробить свою работу, чтобы получить возможность оставить себе пациентку. «Я не для тебя это делаю, Браун, а ради рекомендаций и научного интереса», - кисло оповестил ее однажды колдомедик, когда она в приступе эйфории от удачной попытки лечения душила его в объятиях. Где, интересно, будут его заслуги и рекомендации, когда господа присяжные не получат подтверждения чудесному исцелению? Лаванде, наверное, стоит ему сказать, но лезть не в свои дела она теперь не любит, а открывать кому-то глаза на очевидную нелогичность конечных данных она не собирается – сопоставит факты, додумается.
Ничего не говорит она еще и потому, что ей слишком страшно сказать «давай» прямо сейчас: стоит ли это возвращения к мучениям? В конце концов, может, Дэвис вовсе и не такой дурак. Может, он последует рекомендациям и просто будет варить ей зелье по рецепту? «Если ты наклонишься хоть еще на миллиметр над котлом, я обкромсаю твои кудри», - угрожал Малфой. На ранних стадиях Лаванда настояла, что хочет присутствовать при процессе создания – может, он специально делал бы все неправильно, хотя как правильно, она не знала. Пообещала купить ему новую квиддичную форму, потому что на старую покушалась слишком много раз, чтобы ее можно было считать целой. Вот уж она точно не думала, что ей когда-нибудь доведется радоваться слизеринской форме (ну, не после того памятного случая под трибунами уж точно). Разве Дэвис будет ей так угрожать? Разве Дэвису нужны рекомендации? Разве Дэвис будет похож на надутую канарейку, задень она его своей правдой?
- Я порылся среди барахла у нас дома и нашёл это, - опережает ее Драко. Лаванда как раз собирается сказать, что подумает, когда на столе оказывается шикарный набор дорогущих на вид и ужасно ценных карт. Ей пора бы запомнить, что память у Малфоя работает как думосброс – без сбоев. Вот и про ее дурацкие желания – с ее картами тоже все неплохо, но Лаванда частенько ноет, чтобы просто вспомнить, как это – он помнит. Но Браун даже свои-то мысли не всегда помнит, куда уж ей не забывать периодически о колдомедике. И поразмыслить над важным вопросом у нее не получается: ее ждут наследники потрясающих знаний. Она машинально хватает его руку, зажимая между длинными пальцами снятый со стены ловец снов: у Лаванды навязчивая идея равноценного обмена. Или не равноценного – это как посмотреть, но забирая что-то – отдай взамен, и Лаванда отдает первое, что попадается. В тонких нитях до сир пор путается ее позавчерашний кошмар.
- Каждый раз поражаюсь, какая она у тебя дура, - чуть ли ни обнюхивая и пробуя на язык подношение, произносит Лаванда, имея в виду миссис Малфой, с которой лично никогда не встречалась. Она иногда слышит про нее всякую ничего не значащую ерунду, характеризующую ее как человека не очень приятного, жену не очень хорошую и персону крайне непонятную. – Видимо, глупые женщины – это твоя карма, дорогуша, - ухмыляясь, очень довольно произносит любующаяся картами Лаванда, не умеющая думать и делать одновременно и имеющая в виду ко всему прочему еще и себя. – За то, что Гермиону обижал, - он не особо в восторге, когда она упоминает кого-то из трио, поэтому Лаванда старается не поминать их особо добрыми словами, особенно Рона, что для нее несложно. – А я думала, ты не особо веришь во всякие провидческие шутки. – Иногда проницательность Лаванде отказывает, и разглядеть простую уловку за восторженными порывами она неспособна. Тогда у Малфоя бывают отличные дни. Она знает вообще-то, что он способен на веру: он единственный в этом месте, с кем Лаванда делится своими снами, сбывающимися как один. Она не умеет выдавать предсказания по заказу, так и не научилась пока что видеть судьбы в шаре, только сны и карты ее слушаются, но если вещих снов ему недостаточно, то и погадать она может.
Комнату заполняет сгущающийся аромат миндаля, кардамона, мускуса, индийского перца, сладкий, терпкий, бодрящий. Полумрак становится каким-то слишком нарочитым, когда мисс Браун приземляется на стул напротив колдомедика, как в гадальных салонах. Пластины легкие, тонкие, приятно постукивают друг о друга; Лаванда в крайне благостном расположении духа, ее сердце мерно отстукивает ритм. И первая карта ложится легким касанием – влюбленные. Девочки в школе всегда хихикали, когда им доставалась эта парочка, и Лаванда без толку пыталась им объяснить, что карта часто достается тому, у кого нет согласия между сердцем и разумом. Малфой, впрочем, не хихикает, и гадалке, кажется, придется все же объяснить, хотя она и не хотела лезть в чужие дела.
- У тебя явный экзистенциальный кризис: надо чем-то жертвовать. Всегда приходится чем-то жертвовать. Их поэтому двое. А разного пола они потому, что символизируют рассудок и чувства, установленное положение дел и новые варианты, древо жизни и древо познания. А еще у тебя есть какое-то сильное искушение – эта карта не выпадает тому, кому выбор дается легко… И чего я распинаюсь, можно подумать, ты меня слушаешь, - она и не злится вовсе, ей просто приятно вернуться к чему-то старому, чему-то привычному. Вторая карта переворачивается лицом к судьбе. – Маг – означает выбор, что логично после этой парочки. Могу тебя поздравить, мучиться тебе недолго. Маг советует максимально задействовать все ресурсы, подходить к проблеме нестандартно, использовать все возможности. Новый опыт, новые отношения, новые вершины – эта карта открывает множество дверей, обещает очень многое, но требует упорства и сил. А еще она может значить, что тебя поят Амортенцией… Но это вряд ли, да? – Лаванда хохочет, потому что ей весело. Малфой и Амортенция – вот умора. Хотя, может он бы хоть тогда повеселел? – Не страдай, скоро конец. – И правда. Тринадцатый аркан ложится последним, дрогнувшие пальцы нехотя отпускают карту.
Все боятся зловещих знаков, а гадалок учат, что нет ничего дурного в карте Смерти. И правда нет. Когда не отвечаешь за чужую жизнь, когда мудрец не советует тебе найти новое решение, когда не умеешь угомонить внутреннюю суть. Тринадцатый аркан выпадает не столько клиенту, сколько гадалке, во взгляде которой что-то неуловимо меняется. Смерть обещает перемены, новое начало – оно как раз Лаванде и не нужно. «Они испугаются и не захотят ничего менять», - сказал он. А сейчас боится только она.
- Гадания – всего лишь чепуха для того, кто в них не верит, она не работают так, - сметая колоду со стола, деланно безразлично напоминает Лаванда и протягивает Малфою – пусть заберет.

Маг ты, влюбленный, дурак или отшельник, судьбу перегнать нельзя. В лучшем случае она догонит тебя всего лишь картой таро. В худшем – новыми перспективами, правдой-истинной, открывшимся знанием, ненужными сантиментами. Но догонит обязательно. И все будет хуже, чем было до.
Или все будет не так.

+2

9

- Придержи язык, - отрывисто бросил Малфой так, что это было похоже на тявканье, - мой брак не твоего ума дело, - Лаванда была, пожалуй, последним человеком на земле, кому Драко стал бы рассказывать о матримониальных традициях своей семьи, - для того, чтобы родить здорового наследника, не обязательно иметь докторскую по зельеварению и публикации в журнале "Трансфигурация сегодня". Ты вот, к примеру, не беспокоишься, что придется для своих щенков будку покупать? - сардонически осведомился аристократ. Одно дело самому озвучивать претензии в адрес жены, а другое - терпеть, как её критикуют чужие. Стоило гриффиндорке перейти черту, и Малфой окрысился:
- Сама - не гений, - интеллект мисс Браун был отдельной статьёй подначек Драко с самого первого дня их вынужденного сосуществования. Список эпитетов, описывающих её серое вещество невысокого качества, регулярно пополнялся парой-тройкой свежих, причём Драко вёл себя так, словно Лаванда была самой недалёкой из всех его знакомых, что было особенно уморительно, если вспомнить Крэбба и Гойла, которые даже на конкурсе дебилов заняли бы второе и третье места, исключительно потому что дебилы.
Но время шло, и эти характеристики становились всё менее эмоциональными, будто колдомедик уже не вкладывал в очередное  «балда слепошарая» того обидного смысла, что несло в себе неприятное выражение. Они стали частью общения, как шутки, понятные лишь ограниченному кругу знакомых. Вначале Малфой просто наслаждался безнаказанностью, отбросив своё обычное лицемерие, которым одаривал всех встречных и поперечных, а затем, не фильтруя море ироничных комментариев от крупиц истины, привык быть с ней честным, и Лаванда, вместо того, чтобы обижаться, прислушивалась, привыкнув отсеивать «мусор». Драко заметил, что мисс Браун, хоть и не всегда понимает с первого раза, но просит объяснять до тех пор, пока не доберётся до сути, в отличие от, например, Астории, которой было проще сделать вид, будто муж ничего и не говорил.
Когда новое зелье однажды сработало совсем не так, как предполагал Малфой, буквально отправив девушку на предварительное собеседование со Святым Петром, Драко отпаивал её антидотом, держа за руку и цедя сквозь зубы «а ну, приходи в себя, ты, дубина стоеросовая», но было ясно, что любого умника, что посмеет сейчас помешать, ждёт в лучшем случае Avada Kedavra. Закатившиеся ореховые глаза всё же сфокусировались, а судороги прекратились. Только попробуй сделать ещё раз так, - пригрозил, встряхивая девушку, точно куль, Малфой, - овца тупорылая! – но ругательство получилось не слишком убедительным, так как губы его дрожали от того, что «ужас какая дура», умирая у него на руках, вдруг оказалась «прелесть какой дурочкой».
Но и Лаванда в накладе не оставалась, действуя даже более изобретательно, подмечая именно то, что выводило Драко из себя сильнее всего. Сейчас, пропуская мимо ушей шпильку, она продолжила, поминая грязнокровку, ставшую символом неудач Малфоя. Гермиона была для него, точно больная мозоль. Если в "Ежедневном Пророке" появлялась о ней статья (а это бывало нередко, учитывая успехи Грейнджер на ниве борьбы за права угнетаемых магических существ), то Астория старалась поскорее убрать страницу от греха подальше или даже фабриковала другую, лишь бы избежать ворчания мужа на всю неделю по поводу переоценки современным обществом недостойных его членов. "Ты так ненавидишь её, как будто она тебя отшила" - психанула она однажды, когда Малфой отказался идти на благотворительный концерт, узнав, что бывшая отличница всея Гриффиндора будет выступать на нём. Разумеется, Малфой не горел желанием обсуждать Гермиону, поэтому Драко не стал продолжать конфликт, опускаясь в ратанговое кресло, притащенное кем-то из многочисленных друзей Лаванды, чей поток постепенно иссякал, точно пересыхающий родник.
- Выучила новое слово? – буркнул Малфой, сцепляя пальцы решёткой, услышав  «экзистенциальный». Драко всегда был щедр на подарки, ведя себя, словно меценат, - в подражание Люциусу, который не раз делал пожертвования в разнообразные фонды, - но в случае с Лавандой не мог обойтись без издевательского подтекста. Однажды он преподнёс ей энциклопедический словарь, с добротным переплётом и вручную вышитым капталом, - с аккуратно вложенными туда закладками, которые разжёвывали значения таким образом, будто Лаванда была, по меньшей мере, олигофреном.
Он расслабленно откинулся на спинку кресла, сопровождая жужжание гадалки негромкими пояснениями, на которые та едва ли обращала внимание.
- Не собираюсь я ничем жертвовать, - Драко говорил так, будто перед ним уже стояли судебные приставы, требуя залог, - я и так достаточно пожертвовал за свою жизнь, так что обойдутся, - способности юноши по части жалости к себе не имели равных в природе. Пословица "все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастные - несчастны по-своему" находила себе в нём красочное подтверждение. Даже маячивший перед глазами пример Лаванды не мог заставить Малфоя считать, что кто-то пострадал в результате войны больше, чем он.
Все говорили, что юного Пожирателя Смерти спасло от Азкабана заступничество Поттера и то, что он принял метку, будучи ещё в несознательном, по меркам закона, возрасте, но немалую роль сыграла его собственная убежденность не просто в невиновности, а даже в положении жертвы. Драко ощущал себя незаслуженно униженным и оскорблённым, вспоминая об этом при каждом удобном случае, и не замечая, что его слезы по составу напоминают крокодильи. Он вообще часто поздно замечал очевидные вещи, как, например, то, что сейчас речь не шла о деньгах.
- Рассудок и чувства это я и ты, что ли? - поддел Малфой и присмотрелся к рисунку на карте поближе, - совсем не похоже. По-моему, это Илия и Элиана, вон даже мышь нарисована, - делать предположения, а потом самому же их опровергать, будто бы они были высказаны собеседником, было одной из раздражающих привычек Драко. Но Лаванда не стала разубеждать его, так как по опыту знала, что это совершенно бесполезно, продолжая рассказывать об остальных арканах.
Человеческого в ней становилось всё больше, - волк уже огрызнулся бы на то, что ему постоянно мешают. Драко достал из того же кармана, где лежало предписание комиссии, записную книжку, делая в ней заметки. Сложность лечения мисс Браун заключалась в том, что остановиться на каком-то варианте лекарства было невозможно. Её состояние развивалось по трудно предсказуемым правилам, и те вещества, что помогали на первых этапах, могли стать отравой на последующих - именно в этом убедился Малфой, когда она чуть не присоединилась к фестралам от зелья, которое накануне он считал окончательным вариантом снадобья, поэтому следовало зорко следить за всеми симптомами, своевременно заменяя ингредиенты. «Максимально задействовать все ресурсы, подходить к проблеме нестандартно, использовать все возможности», - перечисляла мисс Браун, а Драко думал, что именно этим и занимается. Рутинные и давно опробованные подходы здесь не работали. Это была гонка на опережение с непобедимым противником, - противником, чья карта легла на стол, будто смерть шелестом на грани слышимости напоминала о своём присутствии «mors omnibus communis».   
- Чушь, - припечатал Драко, будто ставя резолюцию поверх рационализаторского предложения, -  ты прямо достойная ученица Трелони. Может, ещё чашку тебе притащить, чтобы нашла мне там грима на донышке? – он кинул взгляд на буфет, в котором Лаванде разрешили держать посуду, чтобы её появление не устраивало переполох в столовой, - между прочим, сделай мне кофе, пересохло во рту, - Малфой провёл по лицу ладонями, - хотя, сдаётся мне, что большое чёрное зловещее животное – это ты, - блондин кинул взгляд на девушку и прищурился:
- Но ведь ты сама боишься, верно?  - он зачеркнул строчку и убрал блокнот, - я колдомедик. Мне приходится каждый день сталкиваться со смертью. Будь в этой колоде несколько скелетов, мне выпало бы столько, что можно было бы ставить танец маленьких лебедей. Это ничего не значит. Но для комиссии можешь провернуть и этот трюк, неподготовленных он впечатлит.

+3

10

"Ничего ты не знаешь, Джон Сноу".
Игра престолов

Лаванда была нежной и мягкой, совсем по-девчачьи наивно-глуповатой, больше, точнее, поверхностной, потому что глупость ее была совсем другого сорта, не имеющего никакого отношения к разуму – разумной Лаванда сделалась еще на седьмом курсе, а наивно-глуповатой осталось даже с воцарением волка. Это было что-то, что вытравить из ее природы не получилось, даже подменив: чисто девчоночья сущность, доверчивая, подслеповатая, умильная. Эта часть ее существа вступала в весьма различимый конфликт с ее интуицией и пониманием человеческой природы; от того, видимо, что интуитивная ее часть все же ответвлялась от того, что сама Браун понимала гораздо лучше – она была продолжением ее ощущений, а подслеповатая доверчивость же размещалась там, где у блондинки предположительно находились мозги. Лаванда бы не стала спорить, что в науках никогда звезд с неба не хватала, что кругозор ее был ограничен лишь темами, ей интересными, что Нумерология, в которой было не смухлевать, давалась ей через раз, а то и через три, хотя чаще – не давалась вовсе; однако Лаванда так же прекрасно осознавала, что в вопросе взаимоотношений, человеческих чувств, побуждений, мотивов и еще, может, тактильной просвещенности, даст всем своим знакомым уникам сто очков вперед. Лаванда спокойно отдавалась тем материям, от которых почти все ее поколение отчаянно желало убежать и откреститься, спрятаться и оказаться в недосягаемости. Лаванде не нужно было быть гением, чтобы все остальные вокруг казались болванами.
Вот и Малфой в своих рассуждениях временами доводил ее до состояния нервного психоза. В один из моментов Лаванде просто надоело его передразнивать: это его излюбленное безразличие, высокомерное пренебрежение. Он, пусть и насильственно и вынужденно, оказался близко к ней, почти впритык, и ей с каждым разом все невыносимее делалось смотреть, как он путается в своей привитой гордыне. Она не считала свою правду единственно возможной, и все же он заблуждался так явно, что ей хотелось реветь за них обоих. «Глупый мальчишка», - единственное ругательство, которое Лаванда бросала в его адрес в трезвом уме. Не от скудоумия или отсутствия фантазии, а потому лишь, что ее ругательства ничего бы не изменили; Малфоевского красноречия и риторических талантов хватило бы на них двоих, а ей вовсе не к лицу было прикрываться ругательствами (или прикрываться вовсе) – она ругалась тогда, когда имела это в виду, правда, скорее на вселенную и абстрактную пустоту, а для Драко она имела в виду только глупого мальчишку. Он мог тысячу раз изобрести зелье с нуля, мог за две секунды решить нумерологическую задачу или трансфигурировать один стакан в восемь крыс, нарушив парочку законов, но он ровным счетом ничего не понимал. Пока он засыпал ее гениальными отговорками и пустыми звуками, она пробиралась все глубже, в самый центр, в самое нутро, находила то, что его тревожит и то, что он так тщательно бережет; у него не было ни единой причины ей лгать, у него не было причин ее бояться – с самого начала он был морально сильнее, а она – ужасно подавлена; с самого начала его опрометчивое решение снять маску перед тем, кто беспомощнее, грозило обернуться для него эмоциональной катастрофой.
Однако Лавандой руководило вовсе не желание проучить. Она стремилась понять и разглядеть; ей до определенного момента не верилось, что он может произносить все это всерьез, как и не верилось ей, что в его браке с Асторией нет ни капли любви. Одна перспектива подобной жизни приводила ее в ужас, сильнее, чем когда-либо смогла бы ликантропия. Еще будучи студенткой, Лаванда старалась всячески опровергать слухи о чистокровных слизеринцах: ей казалось, они ничем не отличаются от нее, ей казалось, они должны быть такими же – а потом началась война. Она всегда хохотала, когда Дин и Симус рассказывали ей, как заключались браки у маггловских королей, как строились мировые союзы. Хохотала, потому что не могла поверить, что так бывает действительно: маггловский мир был для нее чуть ли ни сказкой, далекой и незнакомой реальностью, приближающейся только благодаря двум своенравным мальчишкам, мир чистокровной знати казался затерянным в веках абсурдом – гриффиндорка была далека сразу от обоих. И когда Малфой обрушил ей на голову свои догмы (хотя вслух он редко что-то произносил – не ее ума это было дело), Лаванда подумала было, что он издевается: не может человек верить в подобное. Не может женщину, которую забрал себе, считать бесплатным приложением к наследнику, и тем самым обесценивать себя точно так же, как и ее; не может ценить свою фамилию превыше собственной индивидуальности; не может ставить абстрактный долг перед неизвестно кем выше своих желаний и мечтаний. И каждый раз, когда оказывалось, что колдомедик вовсе не склонен опровергать слухи о семейных правилах, Лаванде оставалось только искать причины странной отторгающей все живое слепоте. Возможно, именно благодаря ему она начинала понимать, откуда взялась эта война, возможно, он заставил ее задуматься, что помешало ей стать такой же. Но как бы то ни было, с каждой новой перепалкой, односторонней и ничего не значащей, Лаванда протискивалась все глубже, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что ей убийственно интересно буквально все, что он думает: из-за разницы в восприятии он был для нее настолько же непостижимым, насколько и гомерически смешным. Каждый новый его постулат звучал так нелепо, так нарочито дистанцированно, как будто его предки веками запирались в башнях, чтобы только избежать столкновения с реальной жизнью, и наблюдали мир сквозь черно-белое окно, и этот черно-белый въелся ему под кожу, а жиденькая голубая кровь гоняла его по венам через мозг, обходя стороной атрофированное сердце и сморщенную душонку.
Для Малфоя, однако, была надежда. Временами он выбивался из морозильных канонов своей фамилии: когда орал на нее, не жалея связок, или когда жалел в редкие мгновения сочувствия; и тут дело было вовсе не в том, какие эмоции он испытывал, был ли он хорошим или плохим по отношению к ней, но в том, что он в принципе был способен выказывать признаки духовной жизни. Она вспоминала еще, как в школе он ругался с Поттером, как заходился в споре с Роном, как гневно крысился на Гермиону. В такие моменты ей больше всего хотелось его спросить, что он чувствует, и какое из тысячи правил нарушил в данный момент, но пока что было слишком рано – она еще не добралась до абсолютного осознания. Была уверена она только в одном: то, как он чувствует – неправильно. Ей было стыдно за собственное снобство, за необходимость кого-то судить в такой тонкой материи, но Лаванде делалось физически дурно от его отношений с миром. Глупенькие мальчики, которые не любили глупеньких девочек в ответ, или не понимали, что любят, были проблемой совершенно другой весовой категории – в малфоевском лексиконе определения чувств, казалось, вообще не существовало, точнее сказать, было впечатление, что иметь их или говорить о них вслух было величайшей глупостью и воспрещалось под страхом смерти (как будто глупость в принципе была величайшим преступлением). И даже словарь, который он ей однажды притащил, не помог ей разобраться с этой проблемой. От того Браун и норовила поддеть его каждый раз, вскользь и незаметно, но так, чтобы вскрыть очередной ледяной гнойник. Лаванда копалась еще так глубоко и так жадно не только потому, что он был новым и вообще единственным, на ком можно было вспомнить былое искусство человекопонимания, но и потому еще, что, уже лишенная инстинкта самосохранения, совсем его не боялась. Худшее, что он мог сделать – это уйти. Но и этого он не мог, потому что «делал все это не ради нее, а ради наград и регалий со стороны медицинского сообщества» - она была нужна ему для его эгоистических мотивов, как тут уйдешь? В какой-то момент она отказалась от идеи его уличить – ей было желанно разобраться самой. И она не имела практически никакой возможности на него злиться: на его саркастические ремарки, на отрывистые ругательства, на обидные замечания, которые на самом деле не были такими уж и обидными, от того, вероятно, что не были слишком проницательными – куда человеку, плохо знакомому с собственными ощущениями, использовать чужие чувства. Его снисходительность, казалось, передалась ей, как будто они поменялись местами, и как будто у Лаванды были все причины считать его несмышленым. Впрочем, оба они были довольно неполноценными: один переоценивал интеллект, другая возносила чувства, и спор этот был всего лишь прихотью Марса и Венеры безотносительно полов, и с каждой второй точки зрения они по очереди были неправы. В любой момент он мог оказаться куда более проницательным, а в следующий – она бы была гораздо умнее.

Он отказывается забирать протянутые карты, вынуждая Лаванду положить их обратно на стол. Припечатывает ее своим неверием, крамольным воспоминанием о дорогой сердцу Лаванды профессоре, чуть ли ни плюется ей в лицо словом «чушь». Он может совсем ей не верить, Лаванде интересно только, доверяет ли он ей. Но в данный момент ее куда больше заботит предсказание – она не видела гримов и старуху с косой уже давно. Но, как все мы знаем, иногда собака – это просто собака.
- Между прочим, сделай мне кофе, пересохло во рту, - командует Малфой. Лаванда никогда не огрызается в ответ, но почти никогда и не повинуется, если дело не касается экспериментов над ее телом. Однако кофе всегда заваривает безропотно, потому что точно знает: Малфой пьет ее кофе вовсе не от того, что пересыхает во рту, а потому, что она вкусно его готовит. И она милая, ей несложно постараться для колдомедика, тем более, что сейчас больше не для кого. – Хотя, сдаётся мне, что большое чёрное зловещее животное – это ты, - бросает ей блондин, пока она отвлеченно плетется к шкафу. Лаванда хмыкает, реагируя довольно вяло: это традиция, она привыкла. Привыкла уже почти ко всему. По правде, теперь у Лаванды есть только одна причина относиться к нему настороженно, не подпускать на минимальную дистанцию, реши он приблизиться. Она ничего о нем не знает, и то, что смогла разглядеть сама – единственное, что у нее есть. Ей до тошноты неприятно, что они настолько неравны: за полтора года он успел сотворить такое, что простой пункт «видел голой» кажется абсурдным в этом списке. Он побывал у нее в голове, добрался до самой души, ему приходилось вытаскивать, расковыривать и зашивать, буквально, фигурально – без разницы. Он совершенно точно знает и с уверенность может сказать, что она из себя представляет без своих звенящих браслетов и оберегов, за которые он пробрался. А она, имея прекрасное представление о том, как надо, все еще не может понять, как есть, и потому ее так терзает этот вопрос с его отношением к жизни, потому ей так любопытно найти ответы. Она даже немного зациклена, чуть-чуть одержима; они махнулись: он помешался на ее болезни, она даже во сне пытается разобраться с его подсознанием.
- Но ведь ты сама боишься, верно?  - Ни с того ни с сего интуичит  Малфой. Неужели теперь ее очередь стать умной? - Я колдомедик. Мне приходится каждый день сталкиваться со смертью. Будь в этой колоде несколько скелетов, мне выпало бы столько, что можно было бы ставить танец маленьких лебедей. Это ничего не значит. Но для комиссии можешь провернуть и этот трюк, неподготовленных он впечатлит. – Последнюю фразу Лаванда слышит плохо: у нее трясутся руки, и она нечаянно роняет в малфоевскую чашку – она у него фарфоровая, расписная, он ставит ее на верхнюю полку шкафа, и без магии Лаванда не дотягивается, чтобы еще кому-нибудь налить в нее кофе – кусок сахара, хотя планирует положить его себе, потому что Драко пьет черный. Она уже задавала этот вопрос раньше, но теперь он звучит совсем по-другому: осознает ли он, что делает? осознает ли, что невольно успокаивает ее, придает уверенности? или она единственная тут, кто чего-то не понимает?
- Не будет трюков, - недрогнувшим голосом оповещает Лаванда. – Я просто откажусь от другого колдомедика, - и прежде, чем он успевает возразить, продолжает: - Я стабильна, верно? Кажется, в законе говорится, что вменяемый пациент может отказаться от предложенного колдомедика. И я откажусь. Не только от колдомедика, но и от лечения в принципе – я ж стабильна, насильно меня упрятать они не имеют права, дольше будут доказывать чиновникам необходимость моей госпитализации. Они знают, если меня не лечить вообще, пусть и настойками растопырника, мое состояние может ухудшиться, и к тому моменту, как это произойдет, я уже буду вне госпиталя, а, значит, буду представлять потенциальную угрозу мирному магическому населению. И когда я кого-нибудь раздеру на куски, Министерство будет выяснять обстоятельства моего плохого поведения. Как ты думаешь, к кому они пойдут и на кого свалятся все соплохвосты? – Лаванда протягивает ему чашку на блюдце, и ее теплые ореховые глаза отливают стальным спокойствием. – Вам, слизеринцам, лишь бы правила обойти, - улыбается Браун, благополучно забывая про собственные школьные приключения. – Всегда есть человеческий фактор, Драко, - она смотрит на него, как бы ища подтверждение своим мыслям. Одобрит ли он ее план? Или предпочтет тот, где ей непременно придется мучиться. – И я не боюсь, что бы ты ни придумал, - добавляет она, просто чтобы он знал.

Отредактировано Lavender Brown (31.01.2015 22:03:07)

+4

11

И мне снова приходится быть для тебя этим "кто-то" ©

- Если бы я сам не читал результаты обследований, то подумал бы, что руки у тебя растут не из плеч, - Драко состроил недовольную мину, как будто выпил Гербицид, а не сладковатый раствор бразильских зёрен, - это же просто кофе, не Felix Felicis, неужели так сложно? Всего один ингредиент… как в трёх соснах заблудиться!  Причём не первый раз, я начинаю подумывать поискать заклинание для удаления сахара.
Впрочем,  брюзжание предназначалось лишь для того, чтобы прикрыть откровенное удовлетворение, которое Малфой не мог позволить себе показать Лаванде. Слизеринец редко демонстрировал своё хорошее отношение к людям даже, если оно имело место быть, не желая баловать их лишний раз во избежание передислокации на шею: о воображаемой иерархии блондина приходилось только догадываться.
В качестве исключения он мог дать понять, что общение находится на фазе развития, годами закармливая подобными обещаниями тех, от кого ему было что-то нужно, - Крэбба и Гойла, к примеру. Кардинальное отличие мисс Браун заключалось в том, что изначально Малфою конкретно от неё ничего и не было нужно (не пытается же скульптор произвести впечатление на глину, а художник – на графит или сангину?), поэтому никаких абстрактных ям Драко Лаванде не выкапывал и не заманивал в психологические ловушки.
Возможно, по этой же причине в её палате (расположение которой не раз менялось, но не менялась атмосфера) он чувствовал себя, как отшельник в своей раковине, куда не заглядывают внешние бури. Лаванда при этом играла роль актинии, которую можно таскать с собой из соображений выгоды, а вовсе не дружбы. Анемон старается обжечь каждого, кто до него дотронется, и проникнуть в раковину, избежав ядовитых щупалец, трудно: защищая себя, они охраняют невольно и хозяина. Безусловно, и полипу есть, чем поживиться, но это не значит, что кто-то из них заботится об удобствах другого, посему Драко не испытывал благодарности за то, что мисс Браун обеспечивала ему локальное убежище, которым аристократ невозбранно пользовался, приходя сюда и безо всяких уважительных причин. Поначалу посетителей отпугивала боязнь ликантропии, а затем – репутация самого Малфоя, который устроил крупномасштабный скандал, что ему мешают работать праздные зеваки.
Театрализованные представления, рассчитанные на неискушённую публику, всегда ему удавались, но возмущение, каким бы преувеличенным ни было, имело под собой основания: происходящее между колдомедиком и пациентом действительно требовало значительной доли анонимности, ведь Малфой мог рассказать о своей подопечной подробности, которыми не могут похвастаться психотерапевт и священник. А всё потому, что однажды он сообразил  использовать для своих целей легилименцию.

Мерзкий дождливый день казался ещё более паскудным из-за того, что слизеринец оказался в тупике: он перепробовал такое количество способов лечения, что можно было издавать их отдельной брошюрой, но все они давали кратковременный эффект или вообще никакого. Отступившись и собираясь умыть руки, он заявил мисс Браун, чтобы та искала себе другого «спасителя», понимая, что для неё это означает гекатомбу всех надежд и чаяний. Можно было просто перестать появляться у неё, оставив наедине со своими страхами, но регламент чётко требовал, чтобы колдомедик лично оповестил больного об окончании терапии.
Разумеется, Лаванду новость не обрадовала, но, если маленькая беззащитная девочка в красной накидке  в её душе в этот момент уселась рыдать на пенёк, рассыпав пирожки на траву, то волк не собирался оставлять всё на самотёк, сделав рывок. Драко не ожидал столь бурной реакции, и действовать пришлось по ситуации. Подсказкой послужил кулон Беллатриксы, который прагматичный Пожиратель Смерти так и не снял, несмотря на дурную славу тётушки. Артефакт, выпавший из разорванного когтями ворота, привычно лёг в ладонь, губы почти машинально произнесли заклинание, - Лестрейндж умела вплавить знания намертво, - и Драко выбросило в бурлящую сель атавистических реакций и  остаточных проблесков человеческих чувств.
Не угрожай опасность жизни Малфоя, он вряд ли отважился на столь отчаянное действие, как проникновение в сознание оборотня. Любому волшебнику известно, что приёмы, срабатывающие на людях, не обязательно сработают на животных и наоборот: в этом убедилась Грейнджер, когда перепутала волос Мелисенты Булстроуд с кошачьим. Что уж говорить об оборотнях, что до сих пор оставались видом, недостаточно изученным? Помимо этого, Драко помнил и наставления крёстного: легилименция – не банальное чтение мыслей, а сложный процесс сортировки содержимого черепа, не намного проще отделения зёрен от плевел, грозящий шизофренией неопытному специалисту. Двадцатилетний мальчишка, пусть и упражнялся пару раз на однокурсниках, не являлся мастером охоты на мозгошмыгов, а оба доступных ему эксперта отправились в мир иной. Во взбешённом состоянии девушка едва ли могла дать ему отпор, но Драко сам прервался, не выдержав первый раз долгого пребывания в той преисподней, которой стал внутренний мир  гриффиндорки.
- Хорошо, хорошо!  - закричал он, боясь, что полувервольф снова нападёт, - я попробую ещё. У меня появилась...мысль, - а вернее, неуправляемая стая мыслей Лаванды, которые, тем не менее, позволяли идти не вслепую. Теперь он мог заранее предсказать, как подействует зелье до того, как становилось поздно, - по тому, как изменялись призраки, прогуливающиеся по лабиринту её извилин. Однако, чем дальше, тем больше чувствовалось, как Драко мало подкован в области, которую избрал своим костылём. Когда Малфой анализировал то, что видел, - смесь галлюцинаций, фантазий и воспоминаний, - ему казалось, будто он опять на уроке Трелони пытается разобрать в дымных кольцах, скручивающихся в неясные узлы, точные данные. В итоге Драко был вынужден послать сову во Францию - дядя Селестен повода заподозрить его в благосклонности к родственникам не давал, но на вопрос о легилименции оборотней ответил охотно, видимо, заинтересовавшись нетипичным вопросом и в оплату за советы лишь попросил отчитываться о ходе работы.
Дело пошло на лад, за исключением одного обстоятельства: Драко не годился на место рыцаря, благосклонно принимающего вознаграждения от спасённых жертв. Среди искусственной лести, привычной аристократу, искренняя и незамутнённая признательность Лаванды была, словно кусок мяса и гора картофеля по-деревенски среди конфи дуа и джелатти-альи-амаретти. Неподготовленный желудок сводило судорогами.   К тому же,  столь экзальтированное восхищение не могло не вызвать подозрений.
- Не слишком-то усердствуй, - пробухтел Драко, имунный к гриффиндорскому воодушевлению, - я, конечно, хочу, чтобы комиссия оставила меня в покое, но, если они узнают о наших методах, то я потеряю не только пациентку, но и работу в целом, - с выздоровлением девушки легилименция требовалась всё меньше, но обширные упоминания о ней остались в записях.

+3

12

- Не слишком-то усердствуй, я, конечно, хочу, чтобы комиссия оставила меня в покое, но, если они узнают о наших методах, то я потеряю не только пациентку, но и работу в целом, - напутствиям Малфоя можно было бы выставить 0 по шкале душевности и 10 по шкале кислости. Лаванда в ответ лишь многозначительно размотала тюрбан: раз уж она не собирается никуда отсюда двигаться, то почему бы ни вернуться к своему прежнему амебному состоянию. Многозначительный взгляд уперся в Малфоя, не давая сделать ни глотка из фарфоровой чашки – пристальное наблюдение не способствовало свободному процессу жизнедеятельности. В ореховых глазах Лаванды застыло нечто, плохо поддающееся формулировке: один глаз оттенял легкое осуждение, явно памятуя методы, другой – укорял за сказанное невпопад местоимение (их совместную личность – мы – Лаванда никогда особо не одобряла, ведь они были чем-то очень выстраданным и несущим тени воспоминаний), но почему-то, достигая цели, фокусируясь на колдомедике, взгляд этот заканчивал как многообещающий, заинтересованный и озорной, вместо того, чтобы сложиться в немое недовольство. Длинные пальцы Лаванды складывали снятый с головы платок, губы же сложились в улыбку.
- Я бы на твоем месте давно уничтожила те записи и подменила чем-то более… этически верным? – Лаванда, и в школе не слишком отличавшаяся любовью к правилам, была еще той badass применительно ко всем морально-этическим формулировкам: допускала до своего тела малознакомых личностей, вела непристойные беседы не с теми людьми, временами прогуливала уроки и отличалась страстью к крепким словосочетаниям, но при всем при этом так умильно хлопала ресницами, наивно и мило относилась к жизни и бралась за работу настолько исключительно женскую, что назвать ее задирой и хулиганкой не позволял здравый смысл. Чувства приличия к ней не пришло даже на седьмом курсе, когда аффекта и глупого юношеского задора в ней изрядно поубавилось; даже сейчас в ней сохранился тот странный уголек задиристости, обнаружив который, сразу можно понять всю суть человека перед вами – Лаванда, в отличие от своих туманных видений, никогда загадкой и не была. Ее, честно признаться, раздражали все эти очкастые последовательности Фибоначчи и лохматые криптексы, не женщины – загадки, за решением которых следует награда. Браун, конечно же, любила себя, но даже ее эгоизму не было свойственно заноситься настолько, чтобы считать свою компанию, мозги и тело вселенской тайной, ценной и бережно хранимой; вся эта история с завоеванием и наградами была явно не про нее. Кажется, ни один ее визави не сделал для нее чего-то действительно хорошего, а те, кто все-таки старался, заслуживали безраздельно разве что ее душу: великий парадокс мисс Браун заключался в том, что она редко была с теми, кого по-настоящему любила. В конце концов, возможно, ее любовь к себе не была такой уж всепоглощающей, и капля сомнения с вопросом «достойна ли?» делала свое дело. Славная и милая Лаванда, подобно Бланш Дюбуа, всегда была зависима от человеческой доброты в любых проявлениях, но даже при всей своей природной проницательности искала ее не там.
- Кстати, что-то давненько ты не занимался мозгоправством, - припомнила Лаванда. Она безумно ненавидела эту необходимость, но однажды осознав ее полезность, не смогла затем отказаться от присутствия Драко в своей голове. На счастье обоих, там было больше призраков и теней, чем мыслей, способных задавить. Призраки пусть и пугали, но шагнуть за рамки ее сознания теперь не могли; тени метались по углам черепной коробки, словно попрошайки по средневековому Парижу, но были ограничены его действиями. Волк застрял где-то в другом месте, но слабел вместе с призраками и тенями по мере того, как они утрачивали свою над ней власть. Лаванда вскоре была способна отмахнуться от них без его помощи, но пустота в голове ощущалась непривычной и неродной; легиллименцию она ненавидела, но с присутствием Малфоя мысли устаканивались, а после приема зелья голова и вовсе становилась ясной, как будто кто-то открыл окно, в которое вылетел весь сигаретный кумар.

- Пошел вон из моей головы! – Рявкает Лаванда, когда колдомедик добирается туда, куда сама пациентка не пускает даже себя уже целый год.

Лаванда крепко-крепко держится за Дина. Она не особо любит летать, но Томасу готова довериться. Он уговаривает ее прокатиться до квиддичного поля и обратно, потому что он член Гриффиндорской сборной – он-то точно ее не уронит. И вот Лаванда борется с щемящим чувством полета, которое выбивает дыхание, не дает вздохнуть. Прерывисто глотает воздух и утыкается в широкую спину головой, потому что, как она и думала, летать все-таки невыносимо. Но от Дина пахнет уверенностью, спокойствием и жуткой гордостью, и чуть-чуть – сахарной пудрой от пирожных Парвати, и Лаванда, вместо того, чтобы дышать хлещущим в лицо плотным тропосферным кислородом, вдыхает эту стоическую уверенность. Все будет хорошо.

Стены Хогвартса ужасно холодные, словно предупреждение тем, кто опрометчиво вздумает к ним прислонится, и по спине Лаванды, некомфортно, но настойчиво прижатой к серому камню, бегают недовольные мурашки. Искупает такое положение дел только то, что довольные мурашки, вызванные прикосновениями чужих рук и губ, тоже присутствуют. Близкие не одобряют ее безрассудных неразборчивых свиданий, и зеленая нашивка на съехавшей мантии ее сегодняшней пассии говорит, что не зря. Лаванда их не понимает: завтра с утра она спустится в Большой зал, кивнет Дину, улыбнется Парвати, обнимет Симуса, а про остальное забудет. И все будет хорошо.

Финниган спит очень неспокойно: уголки губ дергаются, брови ходят ходуном, и, кажется, даже на коленях Лаванды ему неуютно. Лаванда заплетает пшеничные кудри в неаккуратную косу и мычит какую-то мелодию себе под нос – успокаивает себя, а вовсе не его. В Выручай-комнате тихо, и Луна прогуливается вдоль уже привычной стены, а в голове Симуса – торнадо, не меньше. Лаванда гладит его по голове, что-то шепчет на ухо, наверное, про то, как она его любит, и что все будет хорошо. Он, кажется, в обоих заявлениях сомневается. Не напрасно – у него есть все основания. Но утихает, пробормотав что-то сонное в ответ. Кажется, «зачем?». Лаванда на секунду теряется от такого вопроса. Она и сама не знает, зачем всему быть хорошо.

Чашка опустела подозрительно быстро для плохого содержимого. Лаванда прищурилась и опустилась на колени напротив малфоевского стула – у нее была привычка находить себе самые неприемлемые для общения позы, это было частью еще пророчески-цыганского обаяния, впрочем, весьма компрометирующей ее частью. Она, пусть и не знала его хорошо, знала достаточно, чтобы не ограничивать себя в привычке тактильных контактов, например. Малфой откуда-то сразу узнал, что она не находит ничего личного в прикосновениях; вероятно, ему это было непривычно, может, даже неприятно, но, к счастью, они оба при должных усилиях поддавались тренировке. Впрочем, покушаться на его личное пространство сейчас Лаванда не собиралась: уставилась на него снизу вверх, как маленький ребенок, слушающий сказку.
- Хочу знать, о чем ты думаешь. – Ей давно бы стоило их уравнять, ведь ему доступ к информации открывала не проницательность, не даже профессия, не обстоятельства, а легиллименция по большому счету. Она, увы, таким талантом не обладала, и в частичной непостижимости колдомедика была виновата сама. – Научи меня. Раз тебе так легко дается моя голова, твоя такая же блондинистая не должна составить труда. – С чего она решила, что Малфой решит тратить на нее свое время, свободное от работы? Помимо того, что Лаванда вела подсчет, сколько праздников он встретил в этой комнате и сколько раз ночевал на работе – абсолютно ни с чего. Она прекрасно знала, чем было вызвано его упорство, и все-таки его нерабочие визиты нелегко поддавались счету – пальцев бы на руках точно не хватило. Иногда ей казалось, что Малфой снимает у нее комнату. Но, разумеется, все это совершенно не гарантировало, что ее просьба увенчается успехом.

Отредактировано Lavender Brown (16.02.2015 03:10:57)

+2

13

Знание - это не черствый хлеб, что дается даром.
Рано ли, поздно, за это предъявлен свыше
Будет нам счет. Так что хватит, довольно, полно.
В этой истории, знаешь, настойчивым шибко
Небезопасно быть, так что не совершай ошибку.
Не заходи в эту комнату. Должен тебе напомнить:
знание не гарантирует мирную старость ©

- Не учи плавать щуку, щука знает свою науку, - огрызнулся Драко, - я тебя извещу, когда мне понадобится совет, как заметать следы, - Малфою было известно, какие злые шутки может играть здоровье пациента, обращаясь рецидивом вместе ремиссии, так что колдомедику стоило иметь при себе историю в качестве страховки. Для того, чтобы исключить шантаж в случае попадания в чужие руки, документы были заколдованы так, что без нужного движения палочкой и заклинания глазам представал обычный список ингредиентов и лекарств, какой можно увидеть в любой аптеке. Не стоило недооценивать чужое любопытство.
Но Драко беспокоился не насчёт мимо проходящих лаборантов, он опасался, что Лаванда сама ляпнет при комиссии то, что начальство сочтёт неприемлемым. Малфой не знал, было ли это связано с её болезнью или являлось частью личности до заражения, но то, что казалось мисс Браун в порядке вещей, не всегда совпадало с общепринятым по этому поводу мнением. Эта особенность была свойственна и слизеринцу, но он, в отличие от взбалмошной девицы, научился мимикрировать, распознавая, что от него хотят услышать.
Впрочем, и мисс Браун демонстрировала не все раритеты обширной девиантной коллекции, в чём Драко убедился, путешествуя по лабиринтам её сознания не как по вымытым с шампунем набережным Парижа, а как по трущобам Бомбея, пропахшим пряностями и гашишем. Перед колдомедиком,  к тому же, стояла задача не только выбраться отсюда целым и невредимым, но и превратить сие злачное место в пригодное для жилья.
Зашифрованные записи Малфоя были картой для того, чтобы избегать наиболее опасных закоулков и восстанавливать поддающиеся реставрации; алгоритмом, подсказывающим нужные действия, чтобы не получить удар током; ключом к сложнейшему кроссворду, решив который, можно было надеяться на вознаграждение. Драко был здесь не случайным прохожим, а меценатом и полицейским. Первая роль ему льстила, вторая - забавляла. Аристократ был самовлюблён, однако не слеп, чтобы не понимать, что не годится на роль блюстителя нравов.
Малфой не отличался корректностью, и никогда не гнушался  подслушиванием и подглядыванием, но одно дело шпионить, когда тебя никто не видит – в этом ведь и заключается весь смысл, верно? – и совсем другое, когда объект наблюдает за тобой так же, как и ты за ним. Лаванда не изучала окклюменцию, но каждый владеет ей на зачаточном уровне, и порой девушке удавалось невовремя захлопнуть бронированную дверь, за которой таился нужный вентиль.  Тот самый, который колдомедику необходимо было повернуть, чтобы открыть шлюз для потока, вычистевшего бы эти Авгиевы конюшни.
Чем больше времени проходило с последнего сеанса такого рода терапии, тем больше путей оказывались перекрыты, как будто в отсутствие врача все её мысли-наёмники не покладая рук трудились, чтобы восстановить разрушенные бастионы. На самом же деле это вредило и самой Лаванде, так как не самая приятная процедура в этом случае длилась дольше. Поэтому её беспокойство было вполне обоснованным.
- Соскучилась? – хмыкнул Драко, - считаешь, пора провести уборку? Не похоже на тебя, - борьба чистюли-Малфоя, предпочитавшего лаконичность операционной, с Лавандой, которая была способна захламить разноцветными тряпками, амулетами и оберегами  ограниченную территорию за сверхкороткое время, была окончена разгромной победой последней, и аристократу пришлось учиться сдерживать свой синдром леди Макбет, пытающейся отмыть несуществующее пятно.  Видит Мерлин, Драко любил вещи, - он был готов убить  домового эльфа за порчу серванта своей бабушки или кресла дедушки, - но он предпочитал, чтобы комната не вызывала ассоциаций с лавкой старьёвщика.
Оказавшись отчасти невольным свидетелем событий жизни гриффиндорки, Малфой был удивлён, как сильно его представления разнились с настоящим положением дел.  Вечное противостояние с подопечными профессора МакГонагалл рисовало их этакой противоположностью слизеринцев, не давая шанса на общие черты. К тому же, они так часто орали на каждом углу о собственной честности, верности и прочих положительных качествах в укор змеиной хитрости и двуличности, что казалось, что эти заявления должны иметь хоть какое-то основание. Перед слизеринцем проплывали знакомые лица врагов, которые не могли его видеть - точно хищники на сафари, на которых ты смотришь сквозь пропылённое стекло внедорожника. Увидеть изнанку жизни прайда было поучительно, и Драко не мог удержаться от комментариев, со стороны походя на едкого журналиста, обозревающего конфликт не в своей стране.
И он совсем не желал услышать ответную характеристику собственной жизни, учитывая, что в своих оценках Лаванда была удивительно бесцеремонна, точно ребёнок в гостях, от которого нужно убирать все вещи в зоне досягаемости. Сверх того, Малфой прекрасно помнил, как в его голове побывала Паркинсон, став зрителем не слишком приятной для него сцены разговора с Беллатрикс. Патовая ситуация, из-за которой пришлось пообещать стерве не рассказывать её же секрет, а ведь из этой информации можно было выжать гораздо больше, чем просто использовать её в качестве гарантии молчания Паркинсон. Едва ли Драко стыдился какого-то эпизода своей биографии, - это чувство было у него практически атрофировано, сохранившись лишь в качестве пустой оболочки без каких-либо функций, - но он разбрасываться эксклюзивными сведениями не любил, считая это неоправданной щедростью. Также Малфой не любил вступать в прямую конфронтацию, поэтому он стал юлить, не отказываясь просто от предложения. 
- Зачем тебе это понадобилось, блаженная? – поинтересовался колдомедик,  походя расширяя словарь прозвищ мисс Браун, - закончились те зелья, что ты позаимствовала в отделении недугов от заклятий? - после того инцидента в госпитале стали проверять все бутылочки на тумбочках пациентов, даже, если на первый взгляд это был тыквенный сок. Подозрительных жидкостей, между прочим, оказалось не так уж мало. Не все были согласны с тем объемом обезболивающего, что отмерил колдомедик.
Честно признаться, Драко было наплевать, заработает ли Браун себе зависимость, но последствия приёма эликсиров смазывали картину заболевания, усложняя и без того непростую задачу, а звериная сущность была слишком восприимчива и буквально срывалась с поводка. Хотя отдельные последствия Малфой не мог не оценить - после употребления Лавандой коктейля лекарств, рецепт которого не помнила она сама, Драко впервые попал, пользуясь легилименцией, в психоделический мир фантазий и страхов, где не действовали законы физики, логики и прочих наук.
Он выбирался оттуда со смесью ужаса и восхищения,  а дядюшка Фантен так и вовсе не скрывал восторга, когда племянник описал произошедшее, требовал восстановить чудодейственный состав, и даже предлагал попробовать самому. Но Драко хорошо помнил внушение Люциуса после одной вечеринки, на которой Нотт принёс порошок, который плавил мозги получше Inflamare.
- Ты и так сумасшедшая, совсем с катушек съедешь, придётся в другое отделение переводить, - если после буйства безумного оборотня от здания вообще что-то останется, - видений не хватает? - Малфой до сих пор не мог поверить, что в полоумной очкастой Трелони, которая лучше смотрелась бы в качестве пугала на мандрагоровом поле, таилась искра настоящего дара, и не пропускал случая посмеяться над прорицательскими озарениями, пусть даже многие признавали то, что они сбылись.
- Я думал, все гадалки это умеют, - у Лаванды не было своего салона и постоянной профессии, если уж на то пошло, но слизеринец упрямо считал её последовательницей мадам Ленорман, - разве не так вы рассказываете клиентам об их прошлом? - при этом он презрительно сравнивал это ремесло с шарлатанством экстрасенсов-магглов, что наживаются на легковерности толпы. Было не очень ясно, почему это коробит Малфоя, семью которого сложно было назвать исповедующей честность.
- Что ты там такого интересного собралась увидеть? - поинтересовался Драко, мешая ложечкой несуществующий кофе в чашке и спохватываясь лишь через несколько секунд. Когда хочешь выглядеть непринуждённо, скрывая волнение, такие казусы неизменно происходят. На самом деле можно было бы впустить мисс Браун на обзорную экскурсию, подсунув ей пресные впечатления ни о чём, спрятав скелеты по шкафам и сняв со связки с дюжину ключей от комнат с трупами бывших жён. Наши воспоминания - как помеченные банкноты, полезны лишь, когда окружающие не начинают к ним приглядываться. Малфой владел окклюменцией на достаточном уровне, чтобы обеспечить свою безопасность, но его пугала непредсказуемость Лаванды, которая могла свернуть с проторенной дорожки, перелезть через забор и потоптать газон.

+4

14

Так замечаешь любые признаки чутьем внимательного врача – кругом встречаются люди-призраки, в них даже верится сгоряча. За тень хватаешься лихорадочно, в хмельном угаре, в туманной мгле. Билет случайный, талон посадочный и крылья стелются по земле. Нам было здорово в этом мороке, бросало небо то в дрожь, то в жар. А после кто-то остался в облаке, а кто-то спрыгнул и побежал. Такое дело, опять ремиссия, ходи и веруй, что уцелел. Конечно, мы не читаем писем, но слова с годами растут в цене. Неосторожная, научусь ли я когда-нибудь о тебе молчать?
Уже не верящие предчувствиям,  мы задыхаемся по ночам.

Кот Басе

- Ты ведь не ждешь, что я снова буду убеждать тебя в достоверности своей ненаучной науки? – Беззлобно переспросила Лаванда, стоило только Малфою в очередной раз начать насмехаться над ее безусловными талантами. Не знай она его, она бы могла поклясться всеми своими умениями, что слизеринец дальше своего носа мир разглядеть не может, но, как показывала практика, он вполне справлялся с далекоидущими логическими выводами. Проблема, впрочем, заключалась как раз в том, от чего Лаванда так страдала, духовно, морально и иногда даже физически – пресловутая логика. У Драко, как Лаванда давно и прочно для себя выяснила, была какая-то особая форма бесчувственности – презрительного отречения от всего, что было хоть сколько-нибудь глубже ощущений. И поверить в нерациональность мира этому волшебнику было так же сложно, как некоторым – в Атлантиду. Вероятно, происходило это по причине, уже осмысленной Лавандой: его наследственном категорическом отрицании реальности, желании обратить все в рациональную стужу, чувства возвести в величайшую глупость, а глупость – в самый страшный грех. Браун сложно было представить масштаб его отрицания, но она прекрасно понимала: тот факт, что он мирится с ее восприятием – уже подвиг для чувствительной малфоевской натуры. Не могла она понять и того, как ему удается держать под контролем интуитивную часть своего существа: иногда к выводам, к которым он добирался путем долгих логических инсинуаций, Лаванда приходила гораздо быстрее просто потому, что они были очевидны для нее с самого начала. Не нужно быть гением, чтобы понять: для получения фиолетового зелья нужно смешать красное и синее; нужно быть гением для того, чтобы разобраться, какой у двух зелий эффект по отдельности и что они дадут вместе, а результат в итоге один. Их подходы были предельно разные, мировоззрения – отталкивающе-противоположные, и у нее не было никакого шанса убедить его повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на вещи под другим углом. Казалось бы, не было. Но она все равно упорно продолжала это делать, пользуясь своим статусом безвредной дурочки.
Она снова пялилась на него снизу вверх и пыталась без помощи легиллименции постигнуть, что за зверь притаился у него в голове. По прошествии всего этого времени, а, может, и именно потому, что они так долго вынуждены были сосуществовать, Лаванда все еще была заинтересована в наполнении его мозгов. Ведь то, что к голове не относилось, она с каждым днем узнавала все лучше и сама, а мысли, светлые и темные, были прочно заперты в черепной коробке, подальше от ее загребущих, пропахших мятой и деревом рук. Лаванда порой ловила себя на мысли, что к вопросу она подходит как-то половинчато: она постигает ощущения и мимолетные эмоции, хотя изучение Драко следовало бы начать как раз с головы – пока не протух. Все то, что его бы объяснило, все то, что его так пугает – все это где-то под блеклыми волосами и высоким лбом. Гриффиндорка, доведенная до нужного градуса, взяла бы и ломик – все, что угодно, лишь бы наконец оказаться с ним на одной ступеньке, на равных. Лаванде не то чтобы хотелось доказать свое превосходство, которое, справедливости ради, было сомнительно, скорее, она испытывала желание опровергнуть его ожидания, удивить, завысить свои возможности, ведь удивленный, пораженный Малфой – Малфой нокаутированный окончательно без возможности сопротивляться ее доводам.
Но в то же время она прекрасно осознавала, что ее подход слишком сложен: стоило ей только озвучить свои желания, Драко решил, видимо, осторожно увести ее от темы – это был его способ держать с ней дистанцию, он делал так каждый раз, когда она нарушала его личное пространство, вторгалась в зону комфорта. Они были неравные еще и поэтому: вторгаясь в ее внутренний мир, он никакого дискомфорта не ощущал, не ощущал, что нарушает установленные правила, но допустить кого-то до себя на расстояние постижения позволить себе не мог. Или кто-то другой не мог ему этого позволить, Лаванда не знала.
- Я не сумасшедшая, - отрицательно мотнула головой она, как будто он не догадывался. – Я хотя бы чувствую здраво. В отличие от некоторых, - недовольно бросила она, как будто его черствость вызывала у нее по меньшей мере брезгливость. То же самое, должно быть, что он ощущал в присутствии множества всех этих побрякушек и предметов мебели и декора – Лаванда прекрасно знала, как он ценит лаконичность мысли и пространства, а потому при каждом удобном случае растекалась словоблудством по его мозгу. Сегодня, впрочем, после всех новостей много говорить не было настроения, и Лаванда решила не углубляться. – Ну и кто тебе сказал, что меня именно твоя голова в итоге интересует? – Задала ответный вопрос девушка. – В конце концов, там нет ничего интереснее склянок с жидкостью, мозгов в формальдегиде, шатенок в приемном покое и записей мелким почерком – оно мне надо? – Неприятные намеки Лаванды на отсутствие духовной жизни Драко стали чем-то вроде традиции, и она ни капли не стеснялась их озвучивать. В конце концов, между ними установился такой уровень интимности, что даже отсутствие доверия не могло считаться очень важным фактором и сбивать с толку. Лаванде было весело, когда он знал, что она знает. А она знала почти всегда. Жаль только, что переосмысливать он все равно не собирался. – Ты мог бы меня научить, а я бы потом залезла в интересующие меня головы… Ну, по-настоящему интересующие. Знаешь, всякие гриффиндорские там… - Кажется, это был как раз тот момент, где ей полагалось заткнуться, чтобы заинтриговать хотя бы. Но Лаванда физически отвыкла хранить секреты от Малфоя – она точно не могла ручаться, что он успел застать в ее памяти, а потому приучила себя не испытывать совершенно никакого стеснения перед ним. Да он и не располагал стесняться. К тому же, у нее действительно были причины желать освоить легиллименцию. – Что, если я, когда окажусь снаружи, ну, в мире, не смогу догнать их? – Внезапно, без всяких переходов, тон ее сделался отстраненным, как будто она пыталась уловить какие-то невидимые вибрации воздуха, а взглядом девушка уткнулась в цветастый махровый ковер. – Два года – это ведь очень много. Чем они жили там, снаружи? Может, они вообще не рассчитывают, что я вернусь. У Симуса явно в голове что-то такое, чего я не должна знать… Чего он не хочет, чтобы я знала. Столько всего произошло, и когда ты не можешь разделить с ними факты, как ты будешь делить эмоции? – Лаванда и сама не слишком любила эту свою черту – она вечно исповедовалась тем, кому было наплевать. Это как с выбором мужчин в ее случае – каждый раз неправильный. Но так было легче: тот, кому наплевать, не станет осуждать, просто фыркнет, развернется на каблуках, уйдет и через пару часов забудет. Узор расплывался пятном, потому что Лаванда отчаянно не желала моргать, гипнотизировал, как и сгущавшаяся тишина. – А, неважно! – всплеснула руками провидица, и все ее браслеты подтвердили ее вывод. – Все равно я необучаема и один Гриндевальд знает, когда я отсюда выберусь, - хихикнула она, поднимаясь с колен.
Ее безысходность почти начала ее устраивать. С того самого момента, вероятно, как в комнате появился первый амулет. Где-то в глубине души даже борец Лаванда была готова смириться со своим настоящим, слишком уставшая, чтобы сражаться в одиночку, если все вдруг ее покинут. В конечном счете, ей хотелось покоя, хотелось знать, что когда-нибудь можно будет отдохнуть от этого безумия, расслабиться и не бояться, что зверь сорвется с привязи. Она понимала, что однажды у нее кончатся варианты, и останется только смириться.
- Не забудь убрать чашку на верхнюю полку. Как обычно, - бросила она Малфою через плечо. Да уж, как обычно.

Короткий зимний день клонился к быстротечному закату, и на стенах плясали тени от развешенных под потолком амулетов – огонь ароматических свечей вырисовывал причудливые сочетания. Палочки с благовоньями давно прогорели, и теперь по полу стелился только томный и легковесный запах миндаля, еле уловимый из-за распахнутого окна и потоков ворвавшегося воздуха. Фигурки на изумрудных шторах ожили, подвластные силе ветра, и колокольчики, развешенные в самых разных местах, сыграли свою звонкую, печальную музыку. Этот день в конечном счете ничем не отличался от других, и Лаванда стягивала свои переливистые браслеты, складывала их на сложенную ткань для тюрбана, бросала тоскливые взгляды на больничную форму и злобные – на прозрачный шар на тумбочке.
- Просто сделай так, чтобы я выбралась отсюда, - последнее, что она сказала ему, сидящему в кресле, в тот день.

+2


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » Wake me up when December ends


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC